Я не заметил, как концерт подошел к концу, погрузившись в воспоминания и забывшись в музыке. То, что рвалось наружу, досада, негодование, злость… растворились. Я был впечатлен и не знал, что наша встреча так повлияет на эмоции, которые затухнут. Дикий зверь мирно лежал и смотрел печальными зелеными глазами.
— Это композиция особенная для меня, — произносит Арин, и ее губ касается слабая улыбка. — Она называется «Ta bron orm». Beidh tú logh dom, mo aingeal? (с ирл. «Простишь ли ты меня, мой ангел?»)
Ладони впиваются в подлокотники кресла, тело напрягается, когда она говорит по-ирландски, обращаясь ко мне. Пальцы касаются клавиш, и все вокруг замирает. Есть я, она, музыка — нам больше никто не нужен, эти люди лишние. Мне хочется встать и крикнуть: «Я здесь, мам! Я настоящий! Только подними глаза, посмотри на меня, пожалуйста!»
По ее бледной щеке катится слеза, падая на клавиши, фортепиано плачет вместе с ней, я смотрю на ошарашенный зал, а
Я бы хотел простить тебя, забыть старую боль, но как я смогу поверить, если ты вновь оставишь меня?
Стук сердца заглушает остальные звуки: шум дождя, сигналы машин и мысли. Карнеги-холл остается за спиной, ноги несут подальше от этого места. Подальше от Арин. Прохожие мелькают перед глазами, но я не вижу их лиц. Полотно размывается, краска течет, оставляя темные разводы… Я не чувствую, как холодный дождь пробирается под тонкую ткань. Я вообще не ощущаю своего тела. Действую механически, словно робот: во мне работает автономный режим. Вместо адреса клуба, я говорю таксисту адрес отеля и чувствую, как в кармане вибрирует постоянно телефон, но не отвечаю на входящие.
В голове стучит только одно слово — трус. Трус. Ты трус. Сбежал, как испуганный щенок. Забился трусливо в угол, вместо того, чтобы обнажить клыки. Слова, которые рвались десять лет, опустились тяжелым осадком. Они так давили, что еще немного — и захлебнусь. Я готовил такую «душещипательную» речь, ждал этого рокового дня, и в итоге что? Еду на такси в отель… Вместо ненависти, злости, осталась опустошенность и недосказанность. Вся решимость рухнула, после фразы «Простишь ли ты меня?». Оказалось, что моя ненависть слабее ее чувства вины. Музыка Арин оголила эмоции, которые я подавлял десять лет. Обними она меня, и я бы проиграл в тот же миг. Простил ее…
Слабак…
Я все еще слышал ее дрожащий голос, музыку сердца и глаза, в которых читался испуг и облегчение. Она видела. Видела, какой эффект произвела на меня фраза и мелодия.
Слабак…
Как легко ненавидеть на расстоянии и как сложно контролировать нежные чувства рядом с тем, кто когда-то был источником любви, нежности и тепла. Сколько ни старайся, но узы, которые я хотел оборвать, распутать узел, не дававший спокойно жить, запутался еще больше.
Слабак…
Холодные капли стекали по лицу и шее. Я стоял под пронизывающим ветром и шквалом дождя, обрушающегося с темного неба. Ледяные порывы били в лицо и вонзались иглами в тело.
— Сэр! Сэр! — доносится до сознания взволнованный голос. — Мистер Лавлес!
На плечо опустилась тяжелая рука, зрение сфокусировалось на хмуром охраннике, который смотрел на меня, как на чокнутого психопата, сбежавшего с палаты.
— Мистер Лавлес, вас все ищут, сэр.
— Скажи, что я в номере, и не хочу никого видеть, — прохрипел и скинул его руку, чувствуя, как стучат зубы и дрожит тело.
— Сэр, вам лучше вернуться в отель…
Поднимаю тяжелый взгляд и ясно даю понять, что не нуждаюсь в его советах и присутствии. Мужчина только с осуждением смотрит и произносит:
— Я скажу, чтобы вас не беспокоили, сэр.
Он задерживает на несколько секунд глаза, кивает и оставляет меня один на один с гложущими мыслями.
Я снова считаю и пытаюсь успокоиться. Сколько еще я должна вытерпеть боли? Кончится ли это когда-нибудь? Я судорожно вздыхаю, сильнее обхватываю ноги, прижимая к груди, и превращаюсь в комок отчаянья и безнадежности. Кажется, еще немного, и я тоже сломаюсь… Слезы снова катятся из глаз, а в мысли вторгается разговор с доктором.
