– А я все равно останусь в деревне, – сказал Кики. – У меня тут семья, дед, за которым нужно ухаживать. Да и нравятся мне здешние просторы.
– А ты городские-то просторы хоть раз видел? – хмыкнул Рыжий. – Я вот теперь точно посмотрю. Будешь ждать меня в гости, Слав?
– Буду ждать каждого из вас.
– И я тоже, – подключилась Зоя. – Поеду домой, постараюсь вернуться к нормальному образу жизни в городе… Но я уже не смогу без вас, ребята. Давайте и дальше дружить.
– Конечно, Зойка! – ободрительно крикнул Кики. – Ты же свой в доску пацан!
От смеха уже сводило скулы, но мы не могли и не хотели останавливаться. Все для нас сейчас было новым. И если я попал в ловушку Гнезда всего на два месяца, то ребята были в заточении намного дольше. Они и в мыслях-то, наверное, боялись планировать и мечтать, не то что вслух.
Медленно мы возвращались в деревню, время перевалило далеко за полночь, но никто из нас не выглядел сонным. Заснуть после всех сегодняшних событий, казалось мне, будет крайне сложно. Но теперь повод для волнения был приятный. Перед нами открылись новые горизонты, которые мы непременно покорим.
Папа приехал сюрпризом прямо на следующее утро. Он выглядел таким взволнованным и даже разбитым, что от его вида мне сделалось дурно. А когда я увидел их встречу с бабушкой, все встало на свои места. Папа обнимал бабушку и так горько плакал… Я не смог смотреть, сердце ныло от несправедливости, с которой они столкнулись.
Через несколько часов после приезда отца я застал его сидящим на лавочке в саду. Он затягивался папироской, которую держал дрожащими пальцами, хотя никогда до этого не курил. По кашлю отца я понял, что был прав. Решил больше не отгораживаться, подошел к нему и подсел рядом.
– Бабушка так взволнована, присесть не может. Она зовет к столу, приготовила борщ. Он у нее такой вкусный, пальчики оближешь.
– Я помню, – сквозь слезы улыбнулся отец.
– Ты в порядке?
Еще ни разу в жизни я не видел отца таким. Он всегда казался мне холодным и даже временами суровым. То, что происходило с ним теперь, было для меня в новинку.
– Я плохой сын. Просто ужасный. А мама… готова простить мне столько лет разлуки лишь за одну улыбку. – Папа всхлипнул. – Она так сильно изменилась за эти двадцать лет. Похудела и постарела. Я все пропустил.
– В этом нет твоей вины, – тихо проговорил я дрогнувшим голосом.
– Только я и виноват, Слав, кто же еще? Помню, как очнулся в больнице после операции – мне удалили аппендицит – и решил не возвращаться в Воронье Гнездо. У меня ничего с собой не было, кроме документов, но и это не остановило меня… Я даже не думал о возвращении. Как такое возможно?
Я проглотил ком в горле и прокашлялся. Не мог же я рассказать отцу про отпечатки памяти и барьер в Вороньем Гнезде.
– Самое страшное, осознание того, что мама не вечна, пришло ко мне только сейчас. Как я мог спокойно жить все эти годы? Что же я за человек?
– Нормальный ты человек, пап!
Я разозлился, но обхватил отца за плечи и прижался к нему. Слов здесь было недостаточно, они бы не помогли. Как успокоить человека, если у него своя правда? Без мистики, без отпечатков памяти, без чертовщины…
Папа закрыл лицо руками и снова заплакал, словно ребенок. Я похлопал его по спине и быстро-быстро заморгал, чтобы прогнать накатывающие слезы. Но их уже ничто не могло остановить. Так мы и сидели какое-то время, пока бабушка не постучала в окно и не помахала нам, призывая к обеду. Одну руку она держала на сердце, а губы ее подрагивали. Даже через стекло я заметил в бабушкиных глазах застывшие бисерины слез. И ей, и папе было невыносимо тяжело, и только я знал настоящую причину их разлуки. Это давило на меня даже сильнее, чем ранее проклятый барьер.
– Главное, теперь ты здесь, пап. Все наладится, все будет хорошо… Пойдем к столу.
Я знал, что больше подобного разговора не повторится и папа возьмет себя в руки, но на душе все равно скребли кошки. Его боль я чувствовал как свою.
Весь оставшийся день папа ворковал с бабушкой, словно не было этой долгой разлуки. Я понял, что он действительно любящий сын, который был отлучен от матери. Даже удивительно, что он не приезжал в Воронье Гнездо столько лет. Казалось, никакие отпечатки памяти или проклятие не могли повлиять на отношение отца к его матери. Но, видимо, помимо барьера, было что-то еще…
Только упокоив Настасью и поговорив с отцом, я понял, почему мой папа и мама Катюхи смогли покинуть Гнездо. Папа заболел и находился без сознания, когда за ним приехала скорая, а Катюхина матушка лишилась рассудка. Видимо, только люди в сознании и здравом уме были заперты барьером. Не знаю, насколько мое суждение верно, но я сделал именно такие выводы.
– Значит, уже уезжаешь?
Зоин голос прозвучал за спиной, в нем чувствовались грустные нотки.
– Да, хочу до конца убедиться, что у меня это выйдет.
– Вот Инга расстроится, – улыбнулась Зоя. – Она про тебя спрашивала, когда мы встретились в магазине.
