- А если бы добра было больше, чем зла? – шепнул Данилюк Стефании.
- Тогда бы отправили наверх.
- В Рай?
- Щас, разбежался. К вам, в Чистилище. Проверять на грехи помыслов.
- О как... а страдания тут при чем?
- Ну если ты при жизни уже страдал как-нибудь – от болезней там или еще от чего, то это тоже в зачет идет, - объяснила Стефания.
- То есть если я простудился – это наказание свыше, что ли?
- Если ты простудился – это потому что без шапки зимой ходил. Но в зачет идет.
Пока они шептались, заседатель закончил назначать наказание таксисту и вызвал следующую подсудимую. Волынцеву Екатерину Ефимовну, семидесяти одного года, русскую, железнодорожную проводницу на пенсии. Снова потянулось монотонное зачитывание скверных и добрых поступков, но закончилось оно быстрее, чем у таксиста. Проводница оказалась бабкой несимпатичной, мелких грехов сотворила изрядно – брала взятки, подворовывала, тиранила мужа, обижала дочь... но итог был все же менее плачевен.
- Зла сотворила... на сорок шесть лет ада, - прогудел наконец заседатель. – Добра сотворила... на шестнадцать лет снисхождения. Страданий перенесла... на десять лет снисхождения. Итого... двадцать лет и три месяца с отбыванием во Втором Круге и правом через девять лет перейти в Первый. Нет ли возражений?
- Есть, есть!.. – завопила проводница, бросаясь к трибуне. – Гражданин судья, как же так?! За что же?! Я же покаялась!
- Кому? – уставил на нее чугунный взгляд заседатель.
- Батюшке! Перед смертью! Вот, вот, они свидетели! – ткнула проводница пальцем в Данилюка и Стефанию. – Вот эти двое – были там, все видели!
- Она прошла обряд соборования, - подтвердила Стефания.
- Да, у нас есть об этом запись, - подтвердила и дьяволица. – Вот здесь, в самом конце.
- Понятно, понятно... – сложил ручищи на груди заседатель. – Раскаялась ли она в своих грехах?
- Сказала, что раскаялась.
- Раскаялась ли на самом деле?
- Нет.
- В таком случае еще и грех лицемерия, - довольно сказал заседатель. – Еще три года сверху.
От воплей обманутой в ожиданиях бабки заложило уши. Приставы подхватили ее под руки и поволокли прочь. Следующие девять лет ей предстояло провести в адском поезде – на боковой полке возле туалета.
- Надо же как, - проводил ее взглядом Данилюк. – А я слышал, что покаяние у христиан все... э-э... списывает.
- Ну да, как же, - фыркнула Стефания. – Это была бы [цензура] брешь в системе. Сам прикинь.
- То есть это вообще не работает?
- Ну... у нее – нет. У нее это был просто способ самооправдаться.
- В смысле?
- Ну в смысле... Люди же ведь на самом деле не любят чувствовать себя подлецами. Неприятно это. Стыдно как-то. Есть, конечно, такие, у кого совесть атрофирована начисто, но это клинические случаи. А большинству таки не нравится, когда на душе висит что-нибудь эдакое. А как от этого груза избавиться?
- Ну... не совершать подлостей? – предположил Данилюк. – А если все-таки совершил – попытаться как-то исправить?
- Это проще всего. Но люди не ходят простыми путями. Поэтому они предпочитают творить всякое говно, а потом как-нибудь усыплять совесть. Придумывать себе оправдания, аргументы в свою пользу... удивишься, какую иногда сложную философию выстраивают, чтобы просто оправдать собственную гнильцу. Ну а некоторые предпочитают как-нибудь откупаться. Мол, говно-то я сделал, но я вот сейчас свечку поставлю, храму денежку пожертвую – и вроде как все, снова чистенький.
- Но это не работает... – повторил Данилюк.
- Работает, но не так, как некоторые это представляют, - уточнила Стефания. – Раскаяние не отменяет грех, а только смягчает его. Списывает часть наказания. И только в том случае, если раскаялся искренне. Не из страха перед Адом, а искренне пожалел о том, что натворил. Осознал, что это было неправильно. А если просто типа извинился – тебе еще и сверху добавят, чтоб не пытался [цензура] систему. У нас тут таких хитрожопых не любят.
Следующим тройка судила деда Мишаню. За время ожидания тот успел сбросить с плеч груз прожитых лет, оборотиться потертым, но крепким мужичком лет сорока и начать строить глазки дьяволице. Зачитывая список его грехов, та чопорно поджимала губы.
В сравнении с таксистом и проводницей Коробьин Михаил Георгиевич оказался не таким уж и плохим дядькой. Просто лодырь и ловелас, любил выпить и побузить. Через слово матерился и страшно много курил.
Удивительно, что он дожил аж до девяноста пяти. Судя по данным тройки, бухал он по-черному, а курил практически безостановочно. В общественных местах. На остановках. На пешеходных переходах. Шел в толпе и дымил, как паровоз.
Именно это ему и поставили в вину. Не курение само по себе, а безразличие к окружающим. То, что принуждал их к пассивному курению.
Сам по себе каждый подобный поступок – ничтожный грех, микроскопический. Но он делал это всю жизнь, многими десятилетиями, так что в совокупности набралось изрядно.
Плюс, понятно, множество других мелких грешков. Очень мелких, зато в огромном количестве.
