А потом я кое-что заметила: начиная с июня прошлого года на всех фотографиях она была или с высоким воротником, или в шарфе, как тот, что был на ней тем вечером на пляже, – в чем-то прикрывающем уродливый шрам от ожога. До прошлого июня она гордо выставляла напоказ свою лебединую шею, отдавая предпочтение обтягивающим топам с квадратным вырезом или пиджакам с глубоким треугольным вырезом.
Конференция о биткойнах, на которой они с Эваном оба были, состоялась в марте прошлого года, а Беатрис забрали в больницу всего месяц спустя, в конце апреля. Мне не удалось найти ни одной фотографии Лилианы в мае.
А потом в июне она уже была в шарфах и безвкусных свитерах с высоким горлом.
Есть ли здесь связь?
Мне обязательно нужно еще раз взглянуть на тот портрет Модильяни и убедиться, что Лилиана действительно на него похожа – и что разрезы в самом деле напоминают отрывистый почерк Беатрис, которым она царапала что-то на полях книги.
Нужно снова пойти в башню, даже рискуя попасться вездесущим Сандовалам.
Наконец мне представилась такая возможность. Мы с Софией только что закончили урок: она перевела последние главы «Маленького принца» и шмыгала носом.
– Я не знала, что он умирает. В школе мы не дошли до конца.
– Но его тело же исчезло, – подбодрила ее я. – Так что вполне возможно, что он не умер, а вернулся на свой астероид.
Она закатила глаза. Ее мама из Африки так и не вернулась. И, в отличие от меня, ей ни к чему было воображать, что мертвые могут оказаться очень даже живыми.
По внутренней связи раздался голос Отиса:
– Джейн? Можешь подойти, когда закончите?
София тут же вскочила на ноги.
– Ты прекрасно справилась с переводом, София, – похвалила ее я.
Девочка засияла, а потом умчалась вверх по ступенькам.
Собрав свои вещи, я прошла в кухню. Отис точил нож для разделки мяса с мастерством наемного убийцы. На разделочной доске поблескивал влагой свежий лосось, а от запаха из духовки – м-м-м, шоколад! – у меня потекли слюнки.
– Что случилось? – спросила я.
– Эван в Лос-Гатосе, но собирается вернуться вместе с Маликом Андерсоном и другим адвокатом. Так что приходится в последний момент готовить ужин на троих. – Он поднял голову лосося с остекленевшими глазами и вонзил нож за жабрами. – Слушай. Те детективы были здесь сегодня. Ну те, что допрашивали меня раньше.
– И чего они хотели?
– Понятия не имею. Собирались поговорить с Эваном, но его не было. Но почему сейчас? Они с декабря сюда не совались!
– Может, ерунда. Какая-нибудь формальность.
Отис начал нарезать лосося, нож умело скользил в его руках.
– Может, и так. Но что, если они решат допросить меня снова?
– И что тогда?
Отис не отрывал глаз от своей работы.
– Ну… возможно, есть кое-что, о чем я тебе не рассказал.
У меня сердце ушло в пятки.
– Черт, Отис! И что же?
– Меня уже арестовывали раньше.
– Когда? – Я недоверчиво уставилась на него.
Он шлепнул разделанное филе на тарелку и тяжело вздохнул.
– Это было еще в Нью-Йорке, в «Клаун», сразу после твоего ухода. Помнишь ту бейсбольную биту, которую я держал под стойкой?
Еще бы не помнить, бита марки Louisville Slugger, он периодически доставал ее, когда кто-нибудь перебирал.
– Помню, и что же ты сделал?
Ребром ладони Отис поправил очки на переносице.
– Там был один парень, который приставал к девчонке, так что я достал биту, просто пригрозить ему. Но он набросился на меня, здоровенный такой, и я замахнулся на него, но попал по голове. Как тут промахнуться, огромная, как валун. Он упал, и потом… может, я ударил его снова, в плечо, потому что был на взводе, кто-то вызвал копов, и меня арестовали.
– Черт, Отис! И тебя посадили?
– Только на ночь, с тем парнем вроде все в порядке было. Да его танком переехать можно, и ничего не случится. Мне разрешили заявить о признании вины в административном правонарушении, и я получил полгода условно. Но это есть в моем личном деле, и те детективы знают об этом. – Перевернув лосося, он принялся нарезать вторую часть.
– Ну, если они все же решат тебя допросить, в этот раз придется сказать правду. О том, что ты не все время провел в том баре в Сан-Франциско. Все пройдет хорошо, я уверена.
– Ты же сможешь за меня поручиться? Сказать им, что я никогда никому не причинял вреда?
– А это правда?
– Ну конечно! – с негодованием воскликнул он.
– Тогда я, конечно, тебя поддержу, – кивнула я. – Мы семья. Ты же это знаешь.
Пикнул таймер, и Отис, подойдя к духовке, вынул целый противень бискотти и проткнул зубочисткой одно печенье.
– Эвану я тоже не говорил, – добавил он. – Узнай он, тотчас бы меня выставил. Ему нельзя давать повода придраться, как и позволять преступникам работать на себя.
– Отис, ты не преступник. Ты просто ошибся. И тебя же не посадили.
– И все же. – Он начал перекладывать печенья на черный лакированный поднос.
– Слушай, Отис, – помедлив, окликнула его я. – А у Эвана когда-нибудь был портрет кисти Модильяни?
– Модильяни?
– Да, французского художника 1920-х…
– Я знаю, кто это. Почему ты спрашиваешь?
– Просто так. Слышала, что у него был один портрет, вот и все.
И снова этот миг промедления, говорить ли мне всю правду или нет.
