Отец не бросил меня, не побоялся трудностей, хотя ему было всего восемнадцать лет. Ребекку он знал со школы, и, судя по всему, она любила его всё то время, что они были знакомы. Она помогала ему, когда отец остался со мной на руках, всегда была рядом и поддерживала, а потом он сделал ей предложение. В тот же год Грэгу – так зовут моего отца, мачеха родила сына, которого они назвали Хайден.
Ребекка никогда не скрывала своей неприязни и всегда холодно относилась ко мне, из-за чего они с папой часто ругались, потому что он был на моей стороне и никогда не давал меня в обиду, и тогда она стала вымещать свою злость на мне в его отсутствие. Когда мне исполнилось семь, Ребекка сказала мне, что она мне не родная мать, и я до сих пор не могу понять этого её поступка.
Я не верил ей, плакал, и она даже не пыталась меня успокоить, вместо этого она оставляла меня одного и уходила по своим делам.
Потом она стала мягче ко мне, и наших ссор стало заметно меньше, но я не мог называть её матерью, не мог сказать это слово чужой для меня женщине, которая меня даже не любила. Отцу, конечно, это не нравилось, и он ругал меня за то, что я зову Ребекку по имени. С тех пор я вообще перестал к ней как-либо обращаться.
Ребекка говорила, что видит меня врачом и настаивала на поступление в медицинский университет и не желала даже слушать о том, чтобы я стал профессиональным фотографом. Что касается отца, то он предоставлял мне всегда право выбора, за что я был ему безмерно благодарен.
Хайден, мой непутёвый, но всё же любимый брат, вообще в этой жизни ни о чём не думал. По паспорту он считался шестнадцатилетним подростком, выглядел на все восемнадцать, а по уму ему можно было бы и вовсе дать не больше четырнадцати.
Этим летом Хайден настолько вывел из себя нашего терпеливого отца, что тот запер его на две недели под домашний арест после того, как брат пришёл под утро с изрезанными руками, называя это простым баловством, на которое не стоит обращать внимание. Он уверял родителей, что не думает о смерти и встреча с психологом ему не нужна, но я был солидарен с их мнением, потому что боялся за него, тревожась за то, что такое «баловство» однажды до добра его не доведёт.
В апреле Хайден перекрасил свои густые светлые волосы в иссиня-чёрный цвет, отрастил чёлку, а потом проколол язык и бровь. Я свято верил в то, что это скоро пройдёт, но чем больше проходило времени, тем больше мой брат затягивался в этой мрачный мир, в котором ему было, как он сам говорил, комфортно. При всём этом, Хайден очень весёлый и дружелюбный парень, у него много друзей, и он практически никогда не бывает одинок, и я никак не мог понять, что могло вызвать в нём такую тягу к этой субкультуре.
Мы никогда не были с ним по-братски близки, нас всегда отгораживала стена, которую мы никак не могли преодолеть. Я не мог поговорить с ним о чём-то сокровенном, чего не мог сделать и он тоже, пусть мы и делили с ним одну комнату в нашем доме.
Порой, я и вовсе чувствовал себя чужим в этой семье, и только любовь и забота отца доказывали мне обратное, ведь иначе бы он отказался от меня ещё тогда, когда я только появился на свет.
Я часто думал о своей матери. Представлял себе её лицо, голос, цвет её волос и глаз, но у меня ничего не получалось, кроме размытого пятна, и я задавался множеством вопросов, на которые не находил ответы. Похож ли я на неё? Есть ли у нас с ней что-то общее? И, главное, почему она оставила меня и исчезла, даже не поговорив с отцом? Возможно, я бы даже простил её, если бы только знал причину…
У меня были густые русые волосы, синие глаза, и ростом я почти догонял отца, на которого в чём-то был похож, и мне оставалось лишь представлять ту женщину, которая родила меня…
Что касается друзей в моей жизни, то их было всего двое до определённого момента. Первого звали Невил, и мы дружили с ним с первого класса. Он был тем, к кому я всегда убегал после ссор с Ребеккой, тем, с кем мы болтали часами, а на школьных дискотеках клеились к самым красивым девчонкам. Потом появилась Лиди – гламурная девочка из Чикаго, переехавшая в наш тихий городок после того, как её отец обанкротился. Невил был влюблён в неё с седьмого класса – с тех пор, как она пришла в нашу школу, но более, чем друга, Лиди никогда его не воспринимала. Мы оба с ним были теми, кто развлекал её, привыкшую к городской жизни, по которой она скучала, мы водили её в местное кафе, каких в городе было всего два, гуляли с ней по лесу, а вечерами собирались у Невила дома и пили чай. Нашей дружбы из взрослых никто не понимал, нам всегда говорили, что скоро здесь будет кто-то третий лишний, но прошло около пяти лет, и ничего не поменялось. Любовь Невила заменилась дружбой, а моё отношение к Лиди было по-прежнему братским, и я знал, что это было взаимно.
