По пути с ленча Хант внимательно выслушал Порринджера. Овсянка считал, что Батлье слишком антиамерикански настроен и сотрудничать не станет, но слишком бесхребетен, чтобы помешать нам установить подслушивающие устройства. А вот заместитель шефа полиции Пеонес, который тоже присутствовал на ленче, может быть завербован. Порринджер сообщил Ханту, что он девять месяцев разрабатывал Пеонеса. (Почему всегда требуется девять месяцев на то, чтобы завербовать агента?) Это еще одна шуточка из тех, какие ходят в нашей резидентуре. Хант торжественно пожал Порринджеру руку. «Это будет попадание номер один», — сказал он. И действительно, Киттредж, так и получилось. Пеонес у нас в сетях начиная с февраля. Шоколадка для Порринджера.
После этого ленча Сондерстром ускорил свой отъезд. Они с Хантом держались друг с другом любезно, но не шагали в ногу. Теперь Сондерстромы уехали, и Порринджер исполняет обязанности заместителя, рассчитывая получить этот пост. Его скрупулезность в деталях и знание внутриполитической обстановки будут хорошо подкреплять Ховарда.
Кстати, я провел интересный вечер у Порринджеров пару недель назад. Его жена — серьезный игрок в бридж и в Штатах участвовала в национальных играх. Осев здесь, она вступила в Клуб бриджистов Монтевидео, что вынудило ее изучать испанский — «Yo declare tres corazones»[80]. Порринджеры пригласили мне для компании одну из картежниц Салли, морщинистую семидесяти- или семидесятипятилетнюю дуэнью, которая прилично говорит по-английски и с настоящим азартом играет в карты. Я играю как школьник, Порринджер чуть лучше меня — так мы провели вечер. Как вы заметили, я обхожу молчанием еду. Салли — увы! — никакой повар, и нам было подано тушеное мясо, которое, казалось, варили в воде, оставшейся после мытья посуды, это напоминало еду в Сент-Мэттьюз. Позднее, во время бриджа, дети время от времени просыпались в своей сугубо американской спальне с узенькими кроватями-нарами, заваленными поломанными игрушками, — я обнаружил это, когда сидел вне игры и мне пришлось укладывать в постель младшую девочку после того, как она сходила на горшок. Почему я пишу вам об этом? Да потому, что наш американский образ жизни кажется мне не менее странным, чем марсианский. (Признаюсь, я представил себе спальню Кристофера через два-три года. Пожалуйста, никаких поломанных игрушек.)
Банальность вечера у Порринджеров была сглажена удивительным открытием насчет Шермана. Его дом выглядит как и следовало ожидать: серые портьеры, мебель светлого дерева, обеденный стол с крышкой из формики и такие же стулья, некрашеные полки, набитые книгами и бумагами, — словом, все так, как в обиталище студента последнего курса на Среднем Западе. Даже коврик из сшитых соломенных квадратов. Причем обтрепанный. Порринджеры привезли из Вашингтона всю свою мебель, так как за перевозку платит Фирма. (Это дало мне представление о том, как живут наши скромные американские семьи по всему земному шару.) Так или иначе, среди этой вполне предсказуемой обстановки у Порринджеров стоит стеклянная горка с восемью раскрашенными яйцами. Они замечательно выполнены. Вокруг одного обвивается пейзаж с деревьями и прудом. На другом изображен готический замок, озаренный луной, сияющей сквозь лиловый лес. Яйца стоят отдельно, и все они необыкновенно хороши — расписаны человеком, который умеет владеть тонкими кисточками с одной или двумя ворсинками. Затем я узнал, что яйца хранятся в горке, так как, поведала нам Салли, Шерман сумел высосать содержимое каждого через крошечную дырочку в скорлупе. Опустошив яйцо, он его раскрашивает. Любит риск, связанный с возможностью раздавить хрупкую скорлупку. Достаточно одного неосторожного движения — и весь твой труд погибнет.
«Хотите посмотреть эти потрясающие вещицы поближе?» — спросила Салли.
Приготовьтесь к самому страшному. Шерман протянул мне первое яйцо, и оно упало между нами на пол. У меня было такое чувство, точно разбился птенчик. Бывает, Киттредж, что такое происходит от неуклюжести, а бывает — от вмешательства третьей силы. Происшедшее у Порринджеров принадлежало к последней категории. Скорлупка вырвалась из руки Шермана и, клянусь, по собственной воле полетела в пространство.
Ну, я извинялся так долго, что у меня возникло ощущение, будто я жую аспирин, а Порринджер только пожимал плечами. Глубоко в нем закипала такая ярость, что она затопила всю его душу, сколько он ни старался ее подавить. Пошли прахом, я уверен, пять, а то и десять часов безупречной работы, и ничего нельзя было поделать. По истечении бесконечно долгого для меня, но, наверное, достаточно короткого для него времени Шерман сумел обуздать свои чувства и сказал: «Ну, не надо так уж огорчаться. Это мое наименее любимое яйцо. Я всегда вынимаю его первым, чтобы дать подержать гостю». Учитывая все обстоятельства, должен признать, что Порринджер проявил снисходительность.
Уже поздно, а я не могу послать письмо, оканчивающееся на такой ноте. Так что задержу его, завтра допишу и отошлю вам.
Ваш слуга на контрактной основе
Х.Х.
11
11 апреля 1957 года