Хант называет их нашими Финскими Миками. Если на них не нажимать, Финские Мики давали бы нам ноль информации, но Хант знает, как распутать паутину в Аллее Тараканов. Результат: Финские Мики нехотя выдают нам крохи с барского стола.
Самое крупное открытие (сделанное благодаря съемке русских и их гостей в саду и последующего многочасового изучения пленки): в советском посольстве замечена измена. Похоже, весьма теплые отношения установились между новым советским резидентом КГБ по фамилии Вархов, Георгий Вархов, который и выглядит соответственно — сложением похож: на танк, голова бритая и гладкая, как ядро, и нашей (готовы ли вы к такой информации?) сентиментальной Женей.
Я узнал об этом после того, как подружился — при соблюдении всех пропорций — с Мазаровыми. Я по-прежнему считаю Женю сентиментальной, хотя ее вкус — увлечение Варховым — меня поражает. Но Финские Мики уверены в достоверности своей информации. Логика подобного выбора сводится к следующему: измена может произойти на каждом приеме. Мы видим улыбки, взгляды, слышим шепот — весь язык жестов. Но все это мимолетные впечатления. Намеки подстерегают нас повсюду, но подтверждения у нас нет. Однако на пленке, если хватает терпения по нескольку раз просмотреть каждое движение наших актеров, неопределенное может стать определенным. С помощью этого метода мы на семьдесят пять процентов убедились теперь в том, что у Жени Мазаровой связь с Георгием Варховым и что Борис Геннадиевич Мазаров в курсе ситуации.
Мне неприятно заканчивать на этом письмо, но меня срочно вызывают по делу. Поскольку я буду проезжать мимо посольства, я отправлю это письмо и постараюсь завтра дополнить его последними новостями. Надеюсь, тогда сумею дать вам полный отчет. Извините, что так внезапно обрываю послание.
С любовью
Херрик.
17
Срочный вызов по телефону не был связан с работой, а исходил от Салли. Ей необходимо меня видеть. Она только что была у врача: он сказал, что она беременна.
В последнее время я пытался встречаться с ней менее часто, но это ничего не меняло. Теперь она беременна. Бедняжка Салли была честна, или, вернее, достаточно честна, когда ее припрешь к стенке (а я ее припер), и она призналась, что в этот период спала и с Шерманом. Так что она не знает, чей это ребенок. Хотя может поклясться, что мой.
Я почувствовал тошноту. Вскоре я выяснил, что Салли чувствует себя еще хуже. Никакого аборта она делать не станет, заявила мне Салли. Она выносит ребенка.
— И будем надеяться, что он будет не слишком похож на тебя, — сказала она.
Если это мальчик — она уверена, что он мой. Логика такого рассуждения казалась ей неоспоримой.
— Мне все же хочется, чтобы он немножко был похож на тебя, — сказала она.
Мы сидели на краю моей кровати вцепившись друг в друга — так нищие надеются заполнить теплом мучительную пустоту внутри. Впервые мы не разделись и не предались любви в одежде. Хоть я и уговаривал Салли сделать аборт, но знал, что она откажется, и обнаружил, что в затаенных глубинах моего существа сидит дьявол. Какой-то малюсенькой частице меня нравилось, что в доме Шермана Порринджера будет жить мой ребенок. Я вдруг понял, что злу вовсе не обязательно быть всеобъемлющим, достаточно, чтобы им был затронут один нерв. Тем не менее я изо всех сил старался убедить себя, что, в конце концов, ребенок-то может быть и Шермана. А потом решил, что это не важно. Шерман, преданный завсегдатай каждого хорошего (и низкопробного) публичного дома в Монтевидео, заслуживает того, что произойдет. Мне пришло также в голову, что у него может быть сифилис (в таком случае он может быть и у меня), хотя откормленный современной медициной Порринджер глотал все новые антибиотики, какие поступали в посольскую аптеку. Он был ходячим миоцинизином пенисульфаниламида.
Салли отбыла под взаимные уверения, что мы еще раз все обсудим. Я стал даже думать о будущем ребенке. Значит, какая-то частица меня окажется под крышей Порринджера. Я утешил себя мыслью, что Салли будет страстной, любящей матерью, хотя и станет покрикивать на младенца за пролитое и разбросанное.
Суббота была для меня потеряна. Вечером я заехал в посольство, положил свой конверт в ящик для диппочты и, вернувшись домой, засел за новое письмо.
11 января 1958 года
Дорогая Киттредж!
Почти полночь. Работа навалилась и закончилась, кризис у Фуэртеса оказался не критическим. Я довольно скоро просвещу вас насчет нашего уругвайского аса, но предпочитаю пояснить сначала насчет моих новых кагэбэшных друзей.
Так и слышу, как один инструктор на Ферме говорит: «Поясните!» ЦРУ умеет выуживать информацию! Насчет-времени-которое-ты-потратил, Хаб-бард, поясни-насчет-времени, которое-ты-потратил, словно память — это мощная утроба. Хватит метафор! Дело в том, что я пишу вам, а у самого голова кружится. Это от высоты? В случае если я не говорил вам, Уругвай — самая плоская страна в мире. И притом находится на уровне моря. Знаете, я выпил четыре порции виски с авокадо.
Воскресенье утром