Ну, я никогда не описывал больших посольских приемов, исходя из того, что вы достаточно хорошо знакомы с ними по Вашингтону, так зачем загружать вас подробностями более мелкого масштаба? Однако русские угощают на славу. Они пригласили почти полный набор иностранных представительств, какие есть в городе: норвежцев, греков, японцев, португальцев, костариканцев, даже Мальтийский орден Соберана, Бельгийское королевство, Социалистическую Республику Чехословакию. Когда все прибыли, на лужайке собралось, наверное, человек сто пятьдесят, представлявших сорок посольств и консульств. Гостеприимные советские хозяева поставили тонну черной икры, безграничное количество водки плюс обычный набор закусок, большинство из которых поражают глаз, как, например, ядовито-зеленая бусинка чего-то на ярко-оранжевой, как кадмий, горке. Были поданы также красные и белые кавказские вина — ничего хуже я не пил! — и все типы из иностранных посольств усиленно практиковались со мной в английском. Есть что-то невероятно лживое в замороженном дружелюбии посольских людей. В воздухе-то ведь чувствуется такое напряжение. И в то же время идет круговерть — все перемещаются, перепархивая, как птицы.
Напряжение усугубляло присутствие американцев. Как бы мне хотелось, чтобы там были вы! Ваша красота придала бы определенную направленность тому, что происходило на зеленой лужайке. А было все так, как я и ожидал увидеть потом на пленке. А сверху видно было, что каждый американец и каждый русский окружены плотным кольцом сотрудников иностранных посольств. Схваченные телефонолинзами обрывки информации похожи на разрозненные кусочки пищи. И языки высовываются, чтобы не упустить ни одной крошки.
День перешел в сумерки, и настроение изменилось. Все становятся чуть более раскованными (этим я хочу лишь сказать — чуть менее осторожными). Хант говорил, что киношники называют этот час дня колдовским, так как свет становится мягким и совершенно удивительным, но сцена при этом освещении должна быть отснята за тридцать минут. (Если мне когда-либо предстоит быть расстрелянным, надеюсь, это произойдет в сумерках и в саду… Что за мысль!) Я представлял себе, с какой досадой крутят пленку Хойлихен и Фларрети, наставляя на нас сверху свои линзы. Мы, конечно, с каждой минутой развивали все большую активность, а наших финнов с каждой минутой все меньше удовлетворял свет.
Довольно скоро представители малых и больших посольств, у которых на этот день не было запланировано здесь особых дел, начали уходить, и на лужайке стали разыгрываться сценки. Теперь можно было видеть весь сад. В другом его конце Хант беседовал с Варховым, а тот, в свою очередь, обхаживал Дороти. Довольно скоро Женя отделилась от министерства иностранных дел и перешла к КГБ, иными словами: оставила двух британских дипломатов и присоединилась к своему резиденту, и они с Варховым стали громко смеяться над чем-то, что рассказывал Хант. В другом конце сада весельчак (наверняка из Иркутска) флиртует с Салли Порринджер, которая, видимо, больше не боится, что Шерман выкрутит ей сосок, а я, опьянев от икры после того, как целый год дважды в день ел мясо, и отнюдь не воздерживаясь от водки, придвинулся к Борису Мазарову вместе с Нэнси, которая не отходит от меня.
«Хочу познакомить вас с моей невестой», — сказал я самым благодушным тоном, точно всю жизнь только об этом и думал.
Должен вам сказать, Киттредж, что при моем воспитании и темпераменте я только сейчас начинаю понимать, какие удивительные и таинственные существа женщины. Признаюсь, Нэнси Уотерстон, чье лицо в благоприятный день могло бы сравниться с лицом пасторской дочки — худенькое, с ввалившимися щеками и застывшими чертами человека, свято исполняющего свой долг, — и чьи маленькие грудки едва выступают за линию плеч, сейчас выглядела прелестно и была оживлена, как если бы ей преподнесли свадебный торт с зажженными свечами. Когда некрасивая женщина вдруг начинает излучать такой свет, у окружающих буквально дух захватывает — Вселенная поистине полна сюрпризов. (Это, по-моему, все равно что сказать: Вселенная многозначна.)
Мазаров отреагировал формально.
«Поздравляю, — сказал он. — Поднимаю рюмку за жизнеспособность будущего брака».
«Господин Мазаров, это особый тост, — сказала Нэнси со своим хорошим среднезападным акцентом, отзывающим неподдельной честностью. И чуть хохотнула, подумав, что такая честность не слишком сочетается с той ролью, какую она играет. — А вы не пришли бы на нашу свадьбу?»