Разверзлись хляби небесные — это уж точно про юг Флориды! Вот вы летите по шоссе на скорости, раза в два превышающей допустимую, и путь впереди, как длинная белая стрела, упирается в горизонт, а спустя всего несколько мгновений со всех сторон, будто великаны в капюшонах, вас обступают грозовые облака. Через десять минут сплошная стена воды вынуждает свернуть на обочину и переждать. Гнев небесный, такой же сокровенный и всемогущий, как гнев родительский, обрушивается на жестяную шкуру машины. Но вот дождь перестал, и мы с Моденой — ее головка на моем плече — снова мчим по просторам Южной Флориды.
Мы ни разу не заводили речь о том, что произошло в Лос-Анджелесе. Она никогда не вспоминала ни Джека, ни Сэма. Они будто испарились, и, учитывая глубину ее раны, я эти вопросы не поднимал. Печаль и безмолвие водили с ней дружбу. Да и я, быстро привыкнув к этому и перестав тосковать по Киттредж, мог часами ехать с Моденой в машине, не произнося ни слова. Оптимизм любовника убеждал меня, что молчание сближает нас. Я думал так до тех пор, пока не заподозрил, что даже во время любовных утех мысли Модены где-то совсем в другом месте, и вот тогда-то до меня и дошло, как много еще с нами обожаемого кандидата. Подчас где-то посередине акта я вдруг чувствовал, что Модена где угодно, только не со мной, и меня охватывала тоска, как на затянувшейся вечеринке.
Примерно в это время я получил письмо от отца, пришедшее с почтой из Эпицентра. Это было свойственно ему — при наличии множества способов связи на территории страны: по автомату в условное время, через шифратор-дешифратор, кодовый спецшунт, непрослушиваемый телефон, обычный внутренний телефон управления и прочие хитроумные штуковины — мой отец по-прежнему пользовался допотопными методами времен Управления стратегических служб. Он писал письмо, засовывал его в конверт, заклеивал липкой лентой в три четверти дюйма (по прочности не намного уступающей стали) и бросал в ящик для исходящей корреспонденции. На отпаривание такого пояса целомудрия с последующим восстановлением девственности конверта пара опытных перлюстраторов должна была, наверно, потратить не один рабочий день, но были и куда более грубые методы перехвата. Письмо привлекало внимание и могло быть попросту украдено. Ни единого раза за всю карьеру, хвастался отец, этот способ общения его не подвел, хотя нет, поправлялся он, один раз все-таки было, но тогда самолет разбился. Так что черта лысого он откажется от писания собственных писем собственной рукой и собственноручной их отправки куда полагается.
Я прочитал:
Дорогой сын!
Я буду в Майами в воскресенье, и это краткое послание имеет целью сообщить тебе, что я желал бы провести этот день с тобой. Поскольку мне не хотелось бы при встрече начинать не с той ноты, позволь заранее сообщить тебе грустную весть о том, что супруга Мэри и я, не дотянув года до серебряной свадьбы, уже шесть месяцев как расстались и ныне мы вступаем в бракоразводный процесс. Боюсь, близнецы на ее стороне. Я уверял Роки и Тоби, что мы расходимся, учитывая обстоятельства, сравнительно мирно, но они, похоже, здорово огорчены. Так или иначе, она их мать.
Нам нет необходимости обсуждать этот вопрос, когда я буду в Майами. Просто я хотел, чтобы ты был в курсе. Давай-ка немного расслабимся и возобновим знакомство.
С любовью
Кэл.
Я заранее настроился провести этот день с Моденой и в неожиданно изменившихся обстоятельствах поначалу подумал, не представить ли ее отцу, но, во-первых, я опасался, что он ее у меня отберет, а во-вторых, мне было приятно, что отец намерен выделить мне так много времени — в наших семейных анналах ничего похожего не числилось.
Но моя проблема разрешилась сама собой: Модена надумала в эту субботу работать, и я встретил отца в аэропорту один. Он выглядел усталым, на скулах сквозь загар проглядывал сероватый оттенок, и в течение первого часа он в основном молчал. Было всего лишь десять часов утра, но ему не терпелось ехать прямо на пляж.
— Мне надо пробежаться, — заявил он, — а то от этой конторской тягомотины все нутро свело.
Я мрачно кивнул.
— Сегодня исполняем все твои пожелания, — сказал я ему, заранее зная, что забега на выживание не избежать.
Так бывало всегда. С тех пор как мне стукнуло четырнадцать, он неизменно заставлял меня совершать эти долгие, изнурительные забеги всякий раз, как мы оказывались вместе, и я неизменно проигрывал. Мне иногда казалось, что главное событие в жизни отца произошло задолго до его прихода в УСС, а затем в ЦРУ, — это произошло, когда он получил звание лучшего левого хавбека второй сборной Америки по футболу, присвоенное ему Ассошиэйтед Пресс по итогам сезона 1922 года. Разумеется, он так и не простил себе, что не попал в первую сборную, но таков уж мой отец.
Я завел дружбу со сторожем бассейна в «Фонтенбло», поэтому повез отца туда, и мы переоделись в свободной пляжной кабинке; я предусмотрительно прихватил с собой лишние плавки, и через несколько минут мы выскочили на пляж для пробежки.