«Ну что вы, миссис Хант, — сказал он. — Ховард прав. Я не перестаю над этим раздумывать. И я пришел к выводу, что это часть заговора, в который был втянут Ховард».
Можете представить себе такой разговор в начале званого вечера? Но Ховард лишь отмахнулся.
«Нет, сэр, — возразил он. — Я так себя вел по собственной воле. Перед вами честный espontanero [71]. Это мой порок».
«Давайте выпьем, — предложил Хью, — и сопоставим наши пороки».
Я колебалась, не зная, можно ли немножко напиться: если я расслаблюсь, молоко станет слаще или, наоборот, алкоголь сделает его горьким? Погруженная в подобные проблемы материнства, я с трудом выношу первые двадцать минут званых вечеров. Но у Ханта язык хорошо подвешен. К тому времени когда мы сели за стол, я поняла, что это для него событие недели. Должна вам сказать, Гарри, что я никоим образом не сноб, если не считать того, что быть снобом бесконечно занимательно. Забавно наблюдать, как скалолаз пытается нащупать новые уступы на скользком склоне. Когда за такими людьми наблюдают, они начинают крайне нервничать, а во мне не почерпнешь поощрения, коль скоро я веду игру в кошки-мышки. Я только улыбаюсь.
Вскоре Хант допускает ошибку и начинает хвастать происхождением своей семьи — они в основном из штата Нью-Йорк. Хотя я выросла в Кембридже, отец мой — хорошей старой породы из Онеонты, штат Нью-Йорк — шляпу перед ним за это не снимешь, но все-таки это намного выше Хэмбурга, пригорода Буффало, откуда пошел клан Ханта. Словом, у Ховарда есть родословная. И можете не сомневаться, он ею размахивает. Его предок, капитан Джеймс Хант, служил революции, и Хантс-Пойнт в Бронксе назван в его честь.
«Это так мило», — сказала я. Полагаю, что завтра он посмотрит мою родословную и обнаружит Мэйзи, а также дальних родственников, приехавших на «Мейфлауэре».
Тем временем мистер Хант продолжает разглагольствовать; и чем внимательнее мы слушаем, тем больше он размахивает своим лассо. Это штука мучительная. Он был весьма доволен своими родственниками, пока они не попали под холодный свет нашего очага. К примеру, его отец и мать пели в хоре клуба Корнеллского университета.
«О, — сказала я, — потрясающе. Ваш отец, наверное, любил Корнеллский университет».
«Любил. И для него было трагедией то, что я пошел в университет Брауна. Он, однако, был из тех, кто никогда не показывает, что разочарован».
«Молодец», — сказал Хью.
