Однако на следующий день в руках у меня было письмо Киттредж, и я решил задержать свое. Мы существенно разошлись во мнении о Ханте, и мне не хотелось получать еще одну лекцию. В конце концов, с приездом Ханта работа в резидентуре стала куда интереснее.
Еще до отъезда Мэхью (на сборы у него ушел не месяц, как обычно, а всего семь рабочих дней) мы поняли, что наш новый шеф будет весьма активно общаться с нами. По всем правилам он обратился с речью к своему войску — ко всем нам шестерым, включая Нэнси Уотерстон, — в тот же день, как сошел с корабля, а мы сидели в кабинете полукругом перед ним и с возрастающей надеждой слушали.
— С тех пор как я вернулся из Токио в Вашингтон, — объявил Хант, — я изучал работу этой резидентуры и предупреждаю вас: предстоят изменения. Однако, прежде чем перейти к анализу и исправлению ситуации, я хочу, чтобы вы знали, какое положение в управлении занимает человек, с которым вам предстоит работать. Это мое первое назначение шефом резидентуры, но я чувствую себя хорошо для этого подготовленным и сейчас объясню почему. По окончании университета Брауна в июне сорокового года я записался в резерв военно-морского флота США по программе В-7 и, пройдя ускоренный курс обучения в Аннаполисе, был выпущен корабельным гардемарином в феврале сорок первого года, за десять месяцев до Перл-Харбора, и приписан к эсминцу «Майо». На море я покалечился в почти боевых условиях, когда взбирался по обледенелой лестнице орудийной башни во время общей тревоги в Северной Атлантике в начале декабря сорок первого, и покалечился настолько серьезно, что медицина меня демобилизовала. Поскольку по вашим лицам я вижу, что вы готовы к восприятию более детальной информации, скажу, что я повредил область паха, но не окончательно. Благодарение Богу, я все еще при амуниции.
Мы рассмеялись. Даже Нэнси Уотерстон. Для других такая шутка могла показаться ерундовой, но нам она казалась грандиозной. Мы уже знали о Ханте больше, чем за все время узнали о Мэхью.
— Проходя курс лечения, я написал роман «К востоку от вечности», который был принят издательством Альфреда Кнопфа. Вскоре после этого журнал «Лайф» назначил меня вместо Джона Херси своим корреспондентом в южной части Тихого океана, в таких местах, как Бугенвилль и Гуадалканал. Вернувшись в Нью-Йорк в сорок третьем, я поступил в Бюро по военным контрактам, получил звание офицера и довольно скоро был отправлен на переподготовку для работы в Управлении стратегических служб. Меня послали в Китай, я перелетел через Гималаи и очутился в Кунмине, и тут война кончилась. Вскоре после этого я принялся писать сценарии для Голливуда, потом стал работать на Аверелла Гарримана в Париже по плану Маршалла и довольно скоро был приглашен Фрэнком Уизнером в Бюро координации политики. Кто-нибудь из вас слышал о блестящем малом по имени Уильям Ф. Бакли-младший, который является сейчас главным редактором им самим созданного журнала «Нэшнл ревью»?
Мы закивали.
— Отлично. Стоит быть знакомым с этим журналом. Бакли был моим помощником в Мексике, и притом чертовски хорошим. Мог бы до сих пор работать с нами, если бы журнальный мир не призвал его. После Мексики я получил пост в Вашингтоне в качестве начальника тайных операций, отдел Юго-Восточной Европы. Это означало: стол в Центре и командировки в Афины, Франкфурт, Рим и Каир. Затем меня перевели в группу пропаганды и политических действий для подготовки операции в Гватемале, где с помощью трех сотен человек и — не скрою — блестящей психологической и радиокампании мы сумели выкурить правительство Абенса. Моисей собирался совершить поход в Израиль, но так туда и не попал. Я, выступая в качестве бледного подобия Моисея, тоже впрямую не насладился плодами моего плана. Я уже ехал в Токио руководить тайными операциями в Северной Азии, где я постарался разбить, испортить, обезвредить каждую попытку китайских коммунистов распространить свою пропаганду на Японию и Южную Корею.
