Срочный вызов по телефону не был связан с работой, а исходил от Салли. Ей необходимо меня видеть. Она только что была у врача: он сказал, что она беременна.
В последнее время я пытался встречаться с ней менее часто, но это ничего не меняло. Теперь она беременна. Бедняжка Салли была честна, или, вернее, достаточно честна, когда ее припрешь к стенке (а я ее припер), и она призналась, что в этот период спала и с Шерманом. Так что она не знает, чей это ребенок. Хотя может поклясться, что мой.
Я почувствовал тошноту. Вскоре я выяснил, что Салли чувствует себя еще хуже. Никакого аборта она делать не станет, заявила мне Салли. Она выносит ребенка.
— И будем надеяться, что он будет не слишком похож на тебя, — сказала она.
Если это мальчик — она уверена, что он мой. Логика такого рассуждения казалась ей неоспоримой.
— Мне все же хочется, чтобы он немножко был похож на тебя, — сказала она.
Мы сидели на краю моей кровати вцепившись друг в друга — так нищие надеются заполнить теплом мучительную пустоту внутри. Впервые мы не разделись и не предались любви в одежде. Хоть я и уговаривал Салли сделать аборт, но знал, что она откажется, и обнаружил, что в затаенных глубинах моего существа сидит дьявол. Какой-то малюсенькой частице меня нравилось, что в доме Шермана Порринджера будет жить мой ребенок. Я вдруг понял, что злу вовсе не обязательно быть всеобъемлющим, достаточно, чтобы им был затронут один нерв. Тем не менее я изо всех сил старался убедить себя, что, в конце концов, ребенок-то может быть и Шермана. А потом решил, что это не важно. Шерман, преданный завсегдатай каждого хорошего (и низкопробного) публичного дома в Монтевидео, заслуживает того, что произойдет. Мне пришло также в голову, что у него может быть сифилис (в таком случае он может быть и у меня), хотя откормленный современной медициной Порринджер глотал все новые антибиотики, какие поступали в посольскую аптеку. Он был ходячим миоцинизином пенисульфаниламида.
Салли отбыла под взаимные уверения, что мы еще раз все обсудим. Я стал даже думать о будущем ребенке. Значит, какая-то частица меня окажется под крышей Порринджера. Я утешил себя мыслью, что Салли будет страстной, любящей матерью, хотя и станет покрикивать на младенца за пролитое и разбросанное.
Суббота была для меня потеряна. Вечером я заехал в посольство, положил свой конверт в ящик для диппочты и, вернувшись домой, засел за новое письмо.
