Вот только должен сказать правду. Вид этой чрезвычайно привлекательной женщины вызывает не восторг, а чувство чрезмерности. Впервые с тех пор, как я увидел вас в Крепости, я был потрясен.
Учтите, она сказала только: «Проходите, пожалуйста». Теперь, на крыше, она роется в серебряной сумочке в тон платью из серебряной парчи. (Не может быть, чтобы она в этом костюме работала кнутом — должно быть, переоделась для нас.) Она не успевает вытащить из сумочки сигарету, как Шеви уже подскакивает к ней с зажигалкой. И подносит огонек. Она затягивается. Это длится долго, как молитва — мне вспоминается капеллан епископальной церкви в Сент-Мэттьюз, который осенял свою паству крестом, до того сосредоточась на муках Спасителя (во всяком случае, такое выражение было на лице капеллана), что ты чувствовал эти муки в своей груди, когда рука его прочерчивала горизонтальную линию. Меня потрясла торжественность, с какой зажигалка была поднесена к сигарете; мне никогда еще не приходилось бывать в обществе столь женственной женщины. Казалось, я видел перед собой жрицу античности, и рассказ Шеви о том, что она проделывала с Пеонесом, представляется мне теперь совсем неправдоподобным из-за его комической жестокости. Пеонес проходил обряд дьявола. У меня возникло чувство, что я вот-вот выдам себя, сам не знаю как. Я внимательно слежу за малейшим движением Либертад. Кажется, она вобрала в себя тайны мастерства всех красивых женщин, каких встречала. По-видимому, она целиком Омега. Куда девались бугры и рытвины грубо вытесанного повседневного мира? Должен сказать, я не могу оторвать взгляд от ее грудей. При свете, проникающем в садик, они выглядят полными, на редкость красивой формы и не менее таинственными, чем ложбинка между ними, столь же глубокая, как и голос Либертад.
Довольно скоро я понимаю, что она знает, чем я занимаюсь: ясно, это она велела Шеви привести меня.
«Вам нравится ваша работа?» — спрашивает Либертад. Она мягко произносит «и». Чувствуется южный акцент.
«Вы хорошо говорите по-английски», — вместо ответа говорю я.
«Я выучилась английскому у одного американца».
«Богатого техасца, — добавляет Шеви, — в Гаване. Он был ее покровителем».
«Он был моим покровителем», — повторяет она таким тоном, словно это пожизненный титул.
«Друг американского посла на Кубе», — поясняет Шеви.
«Один из ваших», — говорит Либертад, обращаясь ко мне.
