Я подумал, что Порринджер, должно быть, ждал, когда ЛА/ВРОВИШНЯ лопнет и засыплет меня осколками.
Словно прочитав мои мысли, Шерман добавил: «Я не хотел устраивать шума в резидентуре по поводу Либертад. Да и ты не хочешь».
«Можешь рассказать мне, что ты о ней знаешь?»
Он кивнул с таким видом, словно судья, приятно передохнув, принял решение в пользу просителя.
«Ну, — сказал он, — мне эта история с самого начала не понравилась. Пеонес мог иметь любую проститутку в Монтевидео (я хочу сказать, он любит густую поросль на девчонке еще больше, чем я). Так чего же он искал на Кубе? Какого-то извращения. Иначе быть не могло. Я послал в Гавану запросы насчет дамочки и узнал лишь, что все шито-крыто. Тогда я обратился к одному приятелю из отдела Западного полушария, который занимает там не последнее положение, но Либертад вернулась сюда с Пеонесом прежде, чем мой приятель мог что-либо мне прислать. Я все же узнал, что ее покровителем в Гаване был техасский приятель американского посла у нас в Уругвае, и потому мы ничего не могли выжать из гаванской резидентуры. Немного позже — слишком поздно — я обнаружил, что Либертад из тех гермафродитов, которые ездят в Швецию выворачивать наизнанку свой шланг».
«Выворачивать наизнанку?»
«Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь про шведскую хирургию?»
«Не могу сказать, что знаю».
«Живи и учись. Шведские мясники не просто отрезают член и яйца, а потом протягивают руку за денежками. Эти Олафы считают себя виртуозами. Они убирают мускулы, но из гуманных соображений оставляют кожу мошонки и пениса, так как в эпидермисе этих частей тела нет нервных окончаний. Затем хирург проделывает дыру, которая, боюсь, никуда не ведет, и обкладывает ее полученной таким образом тканью».
Он походил на буйвола: не сдвинешь с места, а уж если пошел, так не остановишь.
