Техника часто подводит. Хотя установленная аудиоаппаратура считается лучшей для такого рода записей и мы перехватываем разговоры из гостиной, из кухни, из столовой и из спальни, однако, когда Женя или Георгий стучат посудой или когда пружины на кровати начинают петь, получается прочерк. Финские Мики после каждой встречи отправляются в спальню, которую мы сняли на верхнем этаже, забирают пленку и возвращаются к нам в контору, где часами расшифровывают ее. Затем я правлю английский перевод, ничего не теряя в информации. Поскольку Кислятина на другой день тоже получает в Вашингтоне русскую запись и может сама решить, какая информация представляет ценность, я начинаю думать, нужен ли я вообще. Я довожу эту мысль до сведения Ханта, и тот заверяет меня, что я выдумываю.
«Продолжай выдавать материал», — говорит он мне.
У меня есть подозрение, что он посылает копии моих расшифровок парочке своих дружков в отделе Западного полушария.
Самое скверное, что навар минимальный. Вархов ходит в любовное гнездышко, чтобы забыть про свою контору, а Женя встречается с ним, потому что она «пленница экзотических переживаний». Мы много слышим об этом. Вархов на пленке выглядит еще большим громилой, чем мы предполагали: его предки были крепостными крестьянами, отец стал железнодорожником — водил паровозы, а он, Георгий, отличился, будучи молодым, хоть и не слишком образованным комиссаром взвода, пережил Сталинград и во время наступления Красной Армии на Берлин работал своего рода палачом или карателем от ГРУ. Настоящий мясник, по словам Жени, имевший дело «с мясом, костями, а теперь со мной». Голос ее звучит невесело, она часто говорит, что не умеет сдерживаться. «Я читаю о том, как ломаются женщины, но книги ни от чего не могут предостеречь. Ни Флобер. Ни даже Толстой. Чехов — пожалуй. Немножко. Но недостаточно. Достоевский — хуже всего. Мне ни к чему страдания избалованных женщин, терзаемых дьявольским поклонением плоти».
«Кто же дьявол-то? — возражает Вархов. — Я просто мужчина, попавший в немыслимо тяжелые обстоятельства. Я преклоняюсь перед твоим мужем за его ум».
«А больше всего ты преклоняешься перед моей волосней. Нравится то, что ты там вынюхиваешь? Борис это обожает. А ты — нет. Слишком всего боишься. Такой сильный мужик, а боишься. Грех-то там и сидит — в волосне».
Извините, Киттредж, но по подстрочному переводу, который делают Финские Мики, мне довольно сложно воспроизвести на приличном английском то, как выражаются Женя и Вархов.
