Засыпал я в полном обалдении. Давай-ка к нам, в ЦРУ, — и пред тобой распахнутся подземные кладовые мира! Проснулся в четыре часа утра с чернильного цвета фразой в голове: «Джанкана — исчадие порока!» Слова эти сверлили мой мозг с пронзительностью полицейского свистка. Во что, черт возьми, я влезаю? Я вспомнил свой первый альпинистский кошмар десять лет назад. То же чувство: соваться сюда не стоит!
Скоро рассветет, я наберу номер Молены Мэрфи и признаюсь в бессилии. Она в шесть вечера взовьется в воздух, и мы уже никогда не увидимся. Потом я доложу о своей неудаче Проститутке, завязав с ним тоже. Продолжать дальше, как он выразился, «цеплять на крючок русалку» было чревато некрологом. Совершенно ясно, что Модена любит трепаться. И теперь то, что мне больше всего в ней понравилось лишь несколько часов назад — ее несдержанность, позволявшая выполнить задание, — совсем не радовало меня. А если между нами что-то сложится и она сболтнет об этом Сэму Фладу, кто из его пятидесятитысячной армии мазуриков или гвардейского полка отпетых головорезов переломает мне кости? Страх, словно острая зубная боль, звал на помощь Бахуса. Я попытался оценить риск. Если рассуждать трезво, чем все это могло мне грозить? Я услышал презрительный голос Проститутки: «Малыш, не дергай носом. Ты ведь не из его банды, и расчленять тебя он не станет. Соображай здраво — ты принадлежишь к славной породе белокожих людей, а Сэм как-никак был рожден в мерзости и вырос среди обормотов. Эта публика почитает за честь, когда мы снисходим до их ничтожества».
После второй порции виски я наконец заснул, а когда проснулся в семь утра, это был уже новый день, новые надежды, и сам я был новый, другой человек. Хотя нервы все еще не отпустило, предчувствие было уже не столь мрачным. Назовем это боязнью высоты. Я снова подумал о скалолазании, вернее, о тех днях, проведенных с Проституткой, когда я каждое утро просыпался с одной и той же мыслью: «Надо же, а ведь я жив!» — тогда как каждый день мог стать в моей жизни последним. Это ощущение — что ты, ценный экземпляр, подвергался опасности, но сумел сохранить себя для человечества, — далеко не самое противное из всех.
А еще я проснулся с острым желанием обладать Моденой. По всем мыслимым меркам эрекция у меня была монументальная. Любовь к Киттредж, как бы велика она ни была, не может — вдруг осознал я — длиться вечно, поддерживаемая лишь редкими, к тому же неотосланными письмами. Тем не менее я почувствовал себя наполовину предателем.
— Я так и знала, — воскликнула Модена, — да, я наверняка знала! Сэм не мог не быть кем-то из ряда вон.
Она в третий раз перечитывала мою сокращенную версию выписки из ЗЛОДЕЕВ.
— Вроде все сходится, — сказала она, — но не совсем.
— Это почему же?
— Потому что с Сэмом мне спокойно.
Я поразмыслил с минуту, стоит ли посвящать ее во все парадоксальные возможности Альфы и Омеги, но потом вдруг подумал, что, встретив Фиделя Кастро, я могу проникнуться к нему симпатией, к тому же, как я слышал, Сталин с Гитлером очаровывали кое-кого. Что, черт возьми, может помешать зрелому, давно оформившемуся гаду прикинуться вполне добропорядочным Альфой?
— Знаешь, — сказала она, — Сэм — джентльмен до мозга костей.
— Не слишком такому можно поверить, прочтя вот это.
— Да, конечно, у меня было то преимущество, что я не знала, кто он. Так что я могла изучить его как бы в чистом виде. Он очень осторожен с женщинами.
— Ты полагаешь, он их боится?
— О нет, конечно же, нет. Он знает женщин. Знает слишком хорошо, поэтому и осторожен. Ты бы видел, как он водит меня по магазинам. Он всегда точно знает, что я хочу и какой ценности подарок я готова от него принять. К примеру, между нами уговор, что я не приму ни одного подарка, который стоит больше пятисот долларов.
— Почему именно эта цифра?
— До этой черты подарок может все еще считаться скромным, так что я ничем не буду обязана Сэму. К тому же я действительно ничего ему не даю.
— Это из-за того, что ты… связана с двумя другими джентльменами?
— Ты что, презираешь меня?
— Да нет. Меня просто разбирает злость.
— Ну конечно, — возмутилась она, — сидишь тут, лакаешь свой коктейль, внешне холодный, как этот ломоть огурца, который туда кладут, и при этом еще заявляешь, что тебя разбирает злость.
