Через полторы мили мы повернули назад, потея и задыхаясь, но по-прежнему труся буквально шаг в шаг, теперь уже в полном молчании. Кэл уже не спрашивал, хорошо ли клюют тарпун и парусник, не вспоминал тунца весом в семьсот восемьдесят фунтов, которого он поймал в первый же день рыбалки у берегов Ки-Уэста восемь лет назад, — нет, теперь он молчал, и я молчал, а гладь песка казалась мне длиннющим горным подъемом, какой я когда-либо брал, и небо над головой закачалось, как пол под ногами пьяного в стельку танцора. Я знал, что мы будем бежать до самого «Фонтенбло» или пока один из нас не рухнет, но раз я не намерен сдаваться, а Кэл и подавно, то мы все бежали и бежали, плечом к плечу, по нескончаемой ленте пляжа, и ни один из нас не осмеливался вырываться вперед, боясь, что не хватит дыхания, — казалось, сделай лишь небольшое усилие, опереди соперника на пару шагов, и тебе конец. Все же это был хоть уже и вялый, но бег, и когда мы вышли на финишную прямую и знакомый силуэт «Фонтенбло» замаячил в нескольких сотнях ярдов за три отеля от нас, потом за два и наконец за один, мы одновременно стартовали, точнее сказать, в четыре ноги вздыбили песок и на какую-то долю секунды увеличили темп, и мне показалось, что весь мир погрузился во тьму, когда я вырвал у Кэла последние пять ярдов и с облегчением схватился за ограду пешеходной дорожки в том месте, откуда мы стартовали.
Минут пятнадцать ушло у нас на то, чтобы, ковыляя туда-сюда по пляжу, восстановить силы для заплыва, а потом, когда мы вылезли из воды с еще окончательно не выясненным «кто кого?», у Кэла хватило запала и для боксерского поединка. Бой, прямо скажем, не сулил большой крови, и в нем был некий полушутливый элемент, но все же как партнер отец был далеко не подарок. Он был неуклюж, непредсказуем, стремителен для тяжеловеса своего возраста, но особенно опасен тем, что никогда не соразмерял силы своих ударов. Я кое-чему научился на Ферме и неплохо реагировал, уклоняясь от большинства его выпадов и наскоков, но если уж пропускал, то от его прямого открытой перчаткой лязгали зубы, а когда я совершил ошибку и попытался ответить тем же, он включил молотилку правой. Он был немного медлителен и достаточно старомоден, всякий раз подавая противнику отчетливый сигнал об опасности, и это было единственной надеждой на спасение, так как мускулатура отца по-прежнему работала в полную силу, и, уклонившись от его удара справа, я видел, как его рука проносилась мимо словно грузовой состав. Я же довольствовался ленивыми тычками в его солнечное сплетение, но тут он вдруг, к моему изумлению и счастью, вскинул вверх руки и заключил меня в объятия такой силы, что я чуть не испустил дух.
— Малыш, да ты и боксировать научился! Я люблю тебя! — воскликнул он и, хотя стал еще бледнее под слоем загара, был теперь — пусть одной своей половиной — искренне счастлив.
Спортивную часть программы мы завершили борцовским поединком, уперев локти в столик уличной кафешки. Это была железная традиция. Правой Кэл неизменно побеждал. Никто из родственников или знакомых, да и во всем управлении — так по крайней мере гласила легенда — никогда не брал над ним верх. Интересно, думал я, что было бы, сойдись он с Диксом Батлером.
На этот раз Кэл легко разделался со мной сначала правой рукой, а потом и левой. Мы повторили. Он без труда уложил мою правую, а с левой провозились чуть дольше. Наконец в третьем, и последнем, раунде я одолел его левой, и мы оба остались довольны.
— Я горжусь тобой, — сказал он.
Затем на грани теплового удара, приступа рвоты, а быть может, и сердечного приступа мы снова немного поплавали, оделись, и я сунул ключ в зажигание своей служебной машины, не отважившись продемонстрировать отцу белый кабриолет, взятый напрокат на проценты от бангорских облигаций; мы помчались на острова и остановились на Исла-Морада, когда наши желудки одновременно напомнили о себе. В рыбном ресторанчике, откуда с одной стороны палубы был виден залив, а с другой — Атлантический океан, мы ели крабов-отшельников, запивая их пивом, и я окончательно убедился, что все эти четыре часа походили не столько на стандартные испытания при приеме на работу, сколько на смотр придирчивым отцом достоинств своего старшего и по крайней мере до сих пор третьего — и последнего в списке любимцев — сына. Мы просто глазели друг на друга, улыбались, похлопывали один другого по плечу и потягивали пивко, тыкая двузубыми вилочками в крабью мякоть перед тем, как плеснуть на нее майонезом. Боже, как мы любили друг друга.
— Это чертово управление сделало для тебя больше, чем я, — произнес отец.
— Нет, сэр, — возразил я, — мой отец, Кэл Хаббард, не олух. Мы оба вспомнили тот день, когда я сломал ногу, катаясь на лыжах. И улыбнулись друг другу понимающей улыбкой, словно друзья-путешественники, вместе пересекшие континент и разделившие счастье, увидев наконец долгожданное море.
— Рик, мне нужен помощник, — сказал Кэл, — и, надеюсь, ты и есть то, что надо. Вернее, надеялся, что это так, а теперь уверен.
