— Гарри, я заранее не могу предугадать, будет эта работа отнимать у тебя час в день, неделю или же поглотит тебя целиком. Если честно, то я пока сам не уверен, что владею ситуацией.
— Ты никогда не был так скуп на слова, — сказал я. Это было весьма задиристо с моей стороны, но его мрачное настроение побудило меня к этому.
— Развод с Мэри меня чертовски подкосил, — признался отец.
Какое-то время мы ехали молча.
— И виноват только я, — сказал он после паузы. — Мэри свыклась с моими изменами, но не смогла простить, когда я завалил служанку днем на нашу супружескую постель в Токио, — я думал тогда, что Мэри вернется из похода по магазинам не раньше вечера.
— Боже правый, — воскликнул я, — на кой черт тебе это сдалось?
Он вздохнул:
— Слабое оправдание, но, наверное, безопасный секс со временем становится слишком скучным, как встреча со сговорчивым деловым партнером. К тому же в каждом из Хаббардов сидит бесенок. Знаешь, чем я горжусь больше всего в своей жизни? Четырнадцать лет назад, в новогоднюю ночь сорок шестого, первого года без войны, незадолго до того, как мне стукнуло сорок, я трахался — стоя — с девицей, с которой познакомился в тот вечер в клубе «Серых голландцев».
Он примолк, едва сдерживая исповедальный порыв, но ровно настолько, чтобы извлечь из меня:
— Ну и что тут такого особенного?
— А то, что мы занимались этим в четыре утра, стоя на островке Парк-авеню, что между Шестьдесят второй и Шестьдесят третьей улицами, на виду у пары тысяч окон, и я был силен, как никогда. Подъехала патрульная машина, остановилась рядом, и коп-ирландец высунулся из окна со словами: «Эй, чем вы там, черт вас дери, занимаетесь?!» — а я ответил: «Прелюбодействуем, сэр. Мы тут прелюбодействуем и будем этим заниматься, пока стадо не придет домой, а вас — с Новым годом!»
— Ну а он что?
— Кинул гадливый взгляд — типичный коп нью-йоркский! — и укатил.
И отец рассмеялся с неподдельным удовольствием, запасов которого наверняка хватит, чтобы и в будущем со светлой радостью вспоминать о прошлом, а когда он умолк и опять помрачнел за милю-другую до города, я почувствовал, что его снова одолели тоскливые мысли о разрыве с женой. В конце концов он заговорил, но уже на совсем другую тему.
— Знаешь, сын, — сказал он, — я чувствую себя вполне на уровне, чтобы соответствовать тому, что от меня требует эта операция. Однажды в УСС, во время войны, мне пришлось убрать предавшего нас партизана. Кончилось тем, что я задушил его голыми руками. Стрелять не мог — слишком громко. Я никому об этом не говорил до сегодняшнего дня. — Он поглядел на меня. — Но тебе сегодня расскажу. Возможно, я потерял жену, зато нашел сына.
— Возможно. — Я не настолько доверял себе в этот момент, чтобы развивать тему.
— Я имел в виду, что ни с кем до сих пор не откровенничал о том особом чувстве самореализации, какое дает человеку убийство себе подобного, и, поверь мне, это дьявольски острое чувство. Долго, очень долго после этого я не мог понять, хороший я человек или плохой. Но в конце концов понял, что это не важно — я просто отчаянный хулиган. Иными словами, не от того меня воротит, что нам предстоит сотворить, а от того, что не я командую парадом. Пока не я.
В тот же вечер после отъезда отца в Вашингтон у меня было позднее свидание с Моденой. Она возвращалась в Майами с вечерним рейсом, и мы должны были поехать на конспиративную квартиру. Модена не любила гостиниц, особенно въедливых портье. «Майами-Бич, — как-то раз сказала она, — это маленький мир для его обитателей, и я среди них заметна».
После этого я остановил свой выбор на небольшом, но элегантном местечке в Ки-Бискейне. Виллу сдавал «Зениту» богатый кубинец, проводивший лето в Европе, и я счел ее подходящей для нескольких встреч. Как правило, я заезжал за Моденой в аэропорт на своем белом кабриолете, и мы мчались по дамбе Риккенбеккер через Бискайский залив к вилле на Норт-Машта-драйв. Мы устраивались на ночь в хозяйской спальне, а утром, проснувшись, наслаждались сказочной панорамой: королевские пальмы, белые строения, манговые заросли на берегу и яхты в бухте Ураганов.
