— Это что-то новенькое, — сказал Ховард. — Ладно, Роберто, раз такие дела, я обещаю не афишировать мои самые сокровенные чувства.
Вообще-то я был рад взять с собой Модену. Настоящих друзей в Майами у нее не было, у меня тоже, и мы часто встречались поздно вечером, когда она возвращалась вечерним самолетом, и, безусловно, занимались любовью. Иногда, накурившись марихуаны, мы утром вставали и смотрели друг на друга с нескрываемой неприязнью любовников, ставших соседями по комнате.
Мы старались ходить на танцы. Страдал от этого опять-таки я. Получив приглашение на танец от незнакомого мужчины, Модена отправлялась с ним танцевать, а мне оставалось только надеяться, что партнер окажется недостаточно опытным. Однажды мы решили провести вечер с другой стюардессой и ее дружком-пилотом, у которого мозги были как тщательно вспаханное поле, и он, естественно, стал интересоваться, чем я занимаюсь.
— Чем зарабатываешь на жизнь, Том?
— Электроникой.
— Отлично.
В моем мозгу прозвенел колокольчик тревоги: а вдруг он заговорит со мной об инструментах на панели самолета.
— Электроника, — сказал я, — она, конечно, штука отличная, но весьма занудная. Вообще-то я больше интересуюсь выборами.
Словом, мы с Моденой больше сидели дома. Вернее, я записывал нас в журнал «Снежинки» чаше, чем следовало, и мы устраивали совещания в двуспальной кровати. Я старался, чтобы ее тело забыло Джона Фицджералда Кеннеди, и теперь, возможно, им был занят ее мозг. Я понял это в ночь выборов: Модена тогда с трудом владела собой.
Что же до меня, то я едва ли знал, хочется ли мне, чтобы Кеннеди победил. В случае его победы я могу стать для Модены его дублером. Если же он проиграет, что ж, придется вспомнить о том, что есть на свете пустынные островки, достаточно большие для двоих. Так или иначе, романтической любви мне эти выборы не принесут.
Тем не менее, если Джек победит, я через тело Модены соприкоснусь с бессмертием. Чувство удовлетворения белым пламенем пылало в моем полном компромиссов мозгу. Итак, поехали на вечеринку!
Нашу хозяйку звали Реджина Нелсон, и она отнюдь не могла служить рекламой для разведенных. Прежняя блондинка стала ярко-рыжей и вся покрылась морщинами от разочарования в супружеской жизни и ежедневного пребывания на солнце.
— В свое время я знала Чарлзов в Южной Каролине, — заметила Реджина. — Это не ваши родственники, Бобби?
— К сожалению, нет. В Южной Каролине у меня нет родни.
— Ваша приятельница называет вас Том. А иногда говорит Гарри.
— Роберт Томас Гарри Чарлз, — представился я.
— Ваша приятельница потрясающая.
— Благодарю, Реджина.
— Если она вдруг покажется вам слишком красивой, позвоните мне.
Мне ужасно не понравился ее дом. Мебель пастельных тонов, кремовые ковры, обои в виде зарослей бамбука, возле которых не поставишь книжный шкаф. Много зеркал в вычурных золоченых рамах, но ни одной картины. По углам стояли, как гвардейцы у Букингемского дворца, высоченные напольные лампы, а бар занимал всю стену комнаты. Темное, с серебристым отливом зеркало служило фоном для бутылок на полках. Место, где стоял дом, называлось Коконат-Гроув, и раньше здесь было болото.
— Эд — ваш босс? — спросила Реджина.
— Да.
— Знаете, когда он только стал моим соседом, я думала, что он гомик.
— Эд вовсе на такого не похож, — сказал я.
— Вы бы удивились, увидев, что вылезает при стирке.
— Он что, ведет себя как извращенец?
— Ну, видите ли, он очень много внимания уделяет своему дому. Он то и дело приходит занять у меня полироль или пятновыводитель — правда, возможно, он хочет лучше со мной познакомиться.
Я понял, что не только хочу сегодня напиться, но и сумею это сделать. За спиной Реджины сквозь арку я видел телевизионную, эдакий кожаный колодец бордового цвета. Модена сидела одна перед телевизором со стаканом бурбона в руке.
А Реджина продолжала говорить:
— К Эду то и дело приходят какие-то кубинцы. Поздно вечером. Я слышала, что кубинцы все бисексуальны.
— Скорее дело в том, что они испытывают сильные чувства друг к другу.
— Бедняжка Эд! Это сразу заметно по его виду. Надо мне позаботиться о бедной погибшей душе.
Отклика с моей стороны это не требовало.
— Я с удовольствием пригласила Эда к себе на вечеринку, — сказала она, — и не возражаю, чтобы он привел с собой таких, как вы и ваша девушка, — пейте на здоровье: все ведь приходят сюда за этим, верно? «Просто трать, Реджи, зелененькие», — говорю я себе, но я и половины моих гостей не знаю. У людей развязываются языки, когда они заглатывают твое спиртное, а ты их даже не знаешь.
— Пойду-ка я налью себе, — сказал я.
Я никого тут не знал. В гостиной было человек пятьдесят — на мой взгляд, агенты по продаже недвижимости, спасатели на воде и девочки с пляжа, а также продавцы страховок и разведенки; глядя на них, я вдруг понял, что не один месяц живу во Флориде, а знаю в этом штате лишь тех, кто связан с ЦРУ. Отошедший от дел бизнесмен, заядлый игрок в гольф, принялся мне рассказывать о своей удачной игре, а я пил и думал о том, что у Хаббарда от Реджининой выпивки язык не развязывается.
