Модена. Я обычно не ругаюсь, но тут я инстинктивно почувствовала, что надо быть грубой. И я сказала: „Если вы когда-нибудь попытаетесь так низко пасть, что решите положить в постель вместе со мной еще какую-то девку, я, черт подери, буду последней, кто станет об этом рассказывать. Это же оскорбительно для меня“.
Вилли. Ну, ты дала ему отпор.
Модена. Он перешел границу: сделал личное всеобщим достоянием.
Вилли. Мне нравится, что ты так говоришь.
Модена. Да.
Вилли. Вот только мне-то ты ведь это рассказала.
Модена. Рассказала тебе??? Да, рассказала. Но ты не в счет.
Вилли. А еще кому-нибудь ты говорила?
Модена. Возможно, сказала Тому. Не помню. Понимаешь, в самом деле не помню. Как ты думаешь, „травка“ и алкоголь в сочетании со снотворным могут повлиять на память?
Вилли. Да.
Модена. Ну, я помню, что рассказывала Сэму.
Вилли. Ох, нет!
Модена. Я не могла переварить это одна.
Вилли. А что было после того, как ты дала отповедь Джеку?
Модена. Я продолжала идти тем же курсом. Спросила его, как он смеет обсуждать такие личные вещи при третьем лице. Тут Джек, должно быть, подал какой-то знак, потому что Пауэре вышел. И Джек попытался загладить дело. Принялся целовать меня в щеку и приговаривать: „Я извиняюсь. Но такой слух до меня дошел“. Я сказала, что, если ему не нравятся школьные истории, может, следует иначе себя вести. И потом у меня вдруг вырвалось: „Хватит, порываем“. Я ушам своим не могла поверить, что сказала такое. Он попытался удержать меня. По-моему, несмотря ни на что, он все-таки хотел со мной переспать. У мужчин ведь одно на уме, верно? Я наконец сказала: „Ты бесчувственный. Я хочу уйти“.
Вилли. Так и ушла?
Модена. Ну нет. Он не пустил. Дэйв Пауэре повел меня осматривать Белый дом.
Вилли. Я уверена, они хотели проверить, насколько ты владеешь собой. Им только не хватало, чтобы из Белого дома выскочила обезумевшая красавица и разорвала на себе одежду на Пенсильвания-авеню.
Модена. У тебя сегодня удивительный юмор.
Вилли. Извини.
Модена. Эта экскурсия по Белому дому была просто мукой. Дэйв Пауэре столько раз ее проводил, что мне хотелось кричать. У меня было такое чувство, точно я отрабатывала смену в набитом до отказа самолете. Дэйв, наверно, целых сорок пять минут водил меня по дому, показывал Зеленую гостиную, и Красную гостиную, и Овальный кабинет, и Восточный зал.
Вилли. И у тебя что-нибудь сохранилось в памяти?
Модена. А то как же! „Элегантность как результат рационального мышления“.
Вилли. Что?
Модена. „Элегантность как результат рационального мышления“. Это было сказано в Восточном зале. Дэйв Пауэре обратил мое внимание на благородные пропорции Восточного зала. Когда мы вошли в Овальный кабинет, он сказал: „По традиции венчания в Белом доме происходят в этой комнате“. Потом стал описывать, в какие тона синего и голубого бывал выкрашен Овальный кабинет. Первоначально, при президенте Монро, кабинет был малиновый с золотом, а Ван Бурен сделал его ярко-синим, затем президент Грант сделал его голубовато-сиреневым, а жена Честера Артура сделала его голубым, цвета яйца малиновки. Миссис Гаррисон выбрала небесно-голубой цвет.
Вилли. С памятью у тебя все в порядке.
Модена. Спасибо. У миссис Гаррисон были небесно-голубого цвета обои с рисунком.
Вилли. Благодарю за разъяснение.
Модена. А затем Тедди Рузвельт сделал кабинет стального голого цвета. Гарри Трумэн вернул ему королевскую синьку.
Вилли. Потрясающе.
Модена. Меня тошнило. Я только и думала, как бы поскорее уйти».
