— Ага, завернут нас в эти ковровые дорожки, — проворчал старший лейтенант Дмитрий Котов. — А оркестр играть будет после… Не представляешь, как мы рады тебе, командир. Словно и не расставались на эти долгие два дня. Ты как-то неважно выглядишь, — подметил вдруг он.
Подбежал сержант — начальник поста, начал что-то яростно нашептывать энкавэдэшнику, стреляя глазами в сотрудников Смерша. Дескать, он же говорил!
— Виноваты, обознались, — проворчал тот, вешая автомат на плечо. — Сами понимаете, товарищ капитан, время трудное, повсюду вражеские агенты. Мы просто выполняем свою работу. Сейчас вернем им оружие и документы…
— Уйдите! — поморщился Верест. — Чтобы глаза мои вас тут не видели…
Ретивые работники НКВД неохотно вернули оружие, вещи и разошлись. Павел был дико рад своим товарищам, даже скорбь и усталость отошли на задний план. Он жадно разглядывал пропыленных, одетых в полевую форму офицеров-пехотинцев. Навьюченные вещевыми мешками, офицерским и автоматическим оружием — у них был такой вид, словно они от Берлина шли пешком (хотя и могли, не так уж далеко). Молодец, подполковник Шалаев, не подвел.
— Не очень вас здесь встречают, товарищи офицеры? — усмехнулся он. — По сусалам не успели получить?
— Мы сами кого угодно наградим, — хмыкнул Окулинич. — Котов врезал одному по носу, когда тот за грудки хвататься начал. Они и давай истерить, стволы тыкать. Ну, мы объяснили товарищу, что если долго смотреть на звездное небо, то кровь из носа перестает идти. Знаешь, у них совершенно отсутствует чувство юмора…
Любопытный Звягин отогнул брезент в «газике» — и тоже попятился. Чуть креститься не начал. Остальные стояли сзади, мрачно смотрели.
— Черт, командир, но тут же для живых… — пробормотал Окулинич. Но, всмотревшись в серое от усталости лицо командира, торопливо добавил: — Извини, наверное, я что-то не понимаю…
— Без нас за работу взялся, — вздохнул Котов. — Что происходит, товарищ капитан?
— Я позднее объясню. В засаду попали. Вы на транспорте? Хорошо. Садитесь и езжайте за нами, не отставайте. В комендатуре получите информацию, инструкции, и попытаемся вас расквартировать.
Несмотря на поздний вечер, во дворе комендатуры было людно. Въезжали и выезжали машины, суетился служивый люд. Сновали люди в штатском с повязками польской милиции. Павел вызвал дежурного, в нескольких словах описал ситуацию. Прибежали несколько красноармейцев, извлекли тела из джипа. Павел мрачно смотрел, как товарищей, еще недавно искрящихся жизнью, заворачивают в холщовую мешковину, уносят на задний двор, где ожидалась машина из морга. Эх, Репницкий… Долгая бюрократия, куча справок, заверений, «похоронка» родным на Псковщину… Как объяснить безутешной родне, что людям приходится умирать и после войны?
— Спасибо за службу, Павленко, возвращайся в казарму, — пожал он руку впавшему в депрессию ефрейтору. — Если бы не ты, лежать бы нам всем в этой поганой немецкой земле. Ты проявил выдержку и смекалку, я доложу начальству, похлопочу о представлении к награде.
— Служу трудовому народу, товарищ капитан, — вздохнул ефрейтор и поволокся в расположение части. Павел жадно курил, одну папиросу за другой. Сотрудники Смерша, прибывшие за ним, мялись у своей машины, пока не проявляли активность. Двор комендатуры освещался фонарями. Подошел взволнованный майор Сенцов — серый от усталости, с воспаленными глазами, выслушал историю и начал сдавленно ругаться:
— Словно знал, капитан, чувствовал, что что-то пойдет не так… Нельзя вам было одним ехать, сам виноват, какого хрена ты меня развернул с этой фашистской сволочью? Хотя странно, — недоуменно пожал он плечами, — зачем они на вас напали? Просто так — лишь бы напакостить Красной армии? Откуда они вообще взялись? Не подозреваешь, что в горах у них мог сохраниться некий объект, который они и патрулируют? Мы же в эти горы фактически не ходим — не до этого пока. Да и пролезть через них можно лишь с проводником. А проводники кто?
— Мне кажется, это связано с баронессой, — отозвался Павел. — Отслеживали ситуацию вокруг замка, туда — пропустили, а вот обратно по некой причине решили не выпускать…
— Баронесса что-то рассказала? — встрепенулся майор.
— Фактически ничего. Завтра будем разговаривать, Федор Михайлович. Хрень какая-то с цифрами. Мне еще Шалаеву докладывать о наших потрясающих успехах. Единственная радость — моя группа прибыла, — кивнул он на своих офицеров, которые с любопытством на них поглядывали.
