Касперек действительно лежал, как и положено мертвецу, в ящике из четырех досок, лежал недвижно, спокойно, словно спал… На нем была красная шапка, синий, короткий, по пояс, доломан, желтые сапоги со шпорами на ногах — словом, все было так, как в час похорон. Не было видно на погребенном никаких следов тлена: кожа свеженькая, словно всего час назад его хоронили.
Губернатор с безразличным видом констатировал:
— Нет сомнений, что это
Он наклонился и осмотрел подошвы сапог:
— Не видно на них ни следов износа, ни прилипшей земли.
— Непостижимо! — вслух громко выразил удивление господин Гертей.
— Удивительно, — заметил Криштоф Павловский. — Он даже потолстел.
— Я этого не нахожу, — возразил Шалгович. — Каким был, таким и остался.
— Как не находите? Утверждаю: поправился! — возмутился Павловский. — Да вы, пан, ослепли! У него вон даже второй подбородок вырос, и морда в два раза больше против прежнего.
Снова Касперека посмотрели несколько человек, поскольку пан Павловский настаивал, а Павловский — человек не глупый, многоопытный, командиром был у Ракоци[42], и если уж он что говорит, значит, так оно и есть. Словом, все признали, что после смерти Михай Касперек потучнел. Теперь уже мало-помалу и Шалгович отступил от своего прежнего мнения:
— Гм, а ведь и в самом деле, гм! Вроде бы морда у него и впрямь толще стала, гм.
И покатился слух, будто снежная лавина, обрастая новыми подробностями. Те, кто стоял у самых кладбищенских ворот, уже говорили, что Касперек даже и живот отрастил. А те, что были подальше, на улице, добавляли: «Морда красная, будто тюльпан цветущий».
Стоявшие на главной площади утверждали уже, что в руке Касперек вместо распятия, которое, как подобает, Касперекне вложила ему в руку перед тем, как заколотили крышку гроба, пучок чьих-то волос.
Тут уж пришел в ярость Андраш Крижан, гайдук городского старосты, которого Касперек намедни подергал за бороду:
— Что? Да это же моя-то борода у него в горсти! Ну погоди же, сын Вельзевула!
И тотчас же вызвался вместо городского глашатая поджечь костер. Глашатай, от природы человек боязливый, не знал, как и благодарить гайдука.
Но вот по толпе прокатилась новая волна оживления. Уличные мальчишки загорланили «ура».
— Везут, везут!
Появилась тележка с гробом. Рядом с ней теперь шагали по два солдата, прикладами ружей прокладывая себе дорогу сквозь толпу зевак.
Затем заняли свои места прямо напротив костра городские официальные лица и губернатор.
Палач из города Кашша[43], приехавший в Лубло накануне ночью, стоял наготове в своей кроваво-красной одежде перед возвышением, на котором восседал губернатор.
Губернатор подал знак, громко крикнув:
— Примите тело и поступите с ним в соответствии с нашим приказом.
Затем, повернув голову к сидевшей сзади него красавице, жене майора Штромменфельда, заметил:
— Если земля отказалась его принять, чего доброго еще и небо отвергнет. Или, может быть, облака будут к нему снисходительны? Как вы думаете, баронесса?
В ответ смазливая белокурая баронесса очаровательно улыбнулась и бросила кокетливый взгляд на облака… на милые добрые облака.
— В самом деле, — сказала она, чуточку шепелявя, что, впрочем, ей даже шло, — миг, и превратится Касперек в дым, потом — в тучу, потом — в росу, потом…
— Ради бога, баронесса, не развивайте вашу мысль дальше! Иначе вы отобьете у меня всякую охоту сжигать Касперека.
— О, этого только недоставало! — испуганно вскричала баронесса. — Лишить удовольствия стольких людей. С вас станется. О, о, губернатор, вы все-таки безжалостный человек! Но, слава богу, теперь и вы уже ничего не успеете отменить.
Действительно, гроб уже стоял на верхушке сложенной для костра дровяной клетки, а Крижан уже разводил огонь под ней.
Майорша возмутилась:
— Разве тело не вынут из гроба?
— Разумеется, нет.
— Какая жалость! Выходит, мы ничего и не увидим?
— Конечно — не увидите.
— Вы невыносимо завистливый человек!
Но уже не осталось времени продолжать светскую болтовню. Внимание всех было приковано теперь к необычному зрелищу. Наступила глубокая тишина. Только занимающееся пламя лениво потрескивало, облизывая синими языками сухие поленья — сначала внизу, но постепенно взбираясь все выше и выше и становясь кроваво-красным, гневалось, ворчало. Вскоре сгоревшие нижние поленья осели, и тогда все это строение заскрипело и стало с грохотом рушиться, а стоявший наверху страшный гроб закачался, зашевелился, словно намеревался спрыгнуть вниз. Налетавший порою ветер, казалось, укрощал пламя, но затем оно снова вспыхивало, шелестя тысячами шелковых полотен, которые реяли в руках чертей, и со звериной жадностью опять набрасывалось на гроб.
