Панихиду справляли в лучшей, но самой душной из комнат, — ее впервые открыли после смерти миссис Спраг, матушки Тома и Софьи. Безутешно стонал расстроенный старый рояль, на поставленный на дроги гроб у входной двери сыпались тошнотворно пахнущие цветы от гостей. Никогда прежде в здешних местах не бывало столь многолюдных похорон, и Софья по такому случаю вовсю изображала как следует убитую горем бедную родственницу. Но и в этой ее маске находилась брешь, и порой она казалась озадаченной и встревоженной, глядя то на Генри, которому вроде как становилось все хуже, то на пышущего зримым здоровьем Тома-мертвеца. Казалось, в ней медленно зрело отвращение к Торндайку, и соседи свободно шептались, что теперь, когда Том уже не помеха, она скоро и гробовщика кинет — если у нее выйдет, конечно, ведь такого ушлого парня пойди проведи. Но с ее-то наследством и пока еще не увядшей красотой она сможет найти себе кого покрепче, а уж новый-то наверняка о дальнейшей судьбе Генри позаботится.
Когда же посыпались рассогласованные аккорды из песенки «Прекрасный остров где-то там, вдали…», методистский церковный хор влил свои понурые голоса в дикую какофонию, и все благочестиво уставились на дьякона Левита — все, кроме юродивого Джонни Дава, во все глаза таращившегося на неподвижное тело в гробу и что-то тихо бормотавшего под нос. На это один только Стивен Барбер с окрестной фермы внимание обратил — его передернуло всего, как он увидел, что дурачок деревенский к трупу взывает и дурашливо тому пальцами грозит, будто в насмешку. Джонни, конечно, не раз от Тома прилетало — но, может, не зазря. Так или иначе, церемония действовала Стивену на нервы; в воздухе разлилось непонятное и вроде как беспричинное напряжение. Зря, наверное, Джонни пустили в дом; и не странно ли, что Торндайк старательно избегает смотреть на труп? Да еще и пульс у себя украдкой то и дело считает — это-то к чему?
Преподобный Сайлас Этвуд монотонно и жалобно бубнил о покойном — о том, как коса смерти обрушилась на маленькое благочестивое семейство, разорвав земные узы меж братом и сестрой, любящими друг друга родственниками… Тут соседи, конечно, стали поглядывать друг на друга украдкой с хитрецой в глазах, а Софья всплакнула — вроде бы даже настоящими слезами. Торндайк подступил к ней и стал утешать, но она от него отшатнулась как от огня. Движения его были как-то скованы; похоже, и он чувствовал себя не лучшим образом в этой полубезумной атмосфере. Наконец, сознавая свой долг церемониймейстера, Генри выступил вперед и замогильным голосом объявил, что телу можно поклониться в последний раз.
Друзья и соседи медленно прошли мимо гроба, от которого Торндайк грубо оттащил юродивого Джонни. Том, казалось, мирно отдыхал. По молодости этот чертяка был весьма недурен собой; прозвучали несколько искренних и куда больше притворных всхлипываний. Но в основном собравшиеся ограничивались тем, что бросали на покойника пытливый взгляд — и тут же принимались шепотом обсуждать его состояние. Стив Барбер задержался у гроба: он долго и пристально всматривался в неподвижное лицо, а затем отошел, покачав головой. Его жена Эмили, семенившая следом, вполголоса сказала, что Генри зря так уж нахваливал свою работу, вот глаза у Тома опять раскрылись, хотя к началу панихиды были закрыты — она сама видела, потому как стояла рядом. Взгляд Тома и впрямь казался живым, а ведь умер он вот уже двое суток как — разве же так бывает?
Когда Фред Пек заходит так далеко, он обычно делает паузу, как будто ему не хочется продолжать. Слушатель тоже склонен чувствовать, что впереди его ждет что-то неприятное. Но Пек успокаивает свою аудиторию заявлением, что произошедшее не так ужасно, как люди любят намекать. Даже Стив никогда не выражал словами то, о чем, возможно, думал, ну а с мнением сумасшедшего Джонни можно вообще не считаться.
Началось все с Луэллы Моррис, нервной старой девы, певшей в хоре. Прошла она мимо гроба, как и остальные, остановилась, вгляделась в лицо покойного чуть внимательнее — да и рухнула вдруг без чувств. Естественно, в комнате мигом воцарились хаос и сумятица. Старый доктор Пратт протолкался к Луэлле и попросил воды, чтобы плеснуть ей в лицо, а остальные подбежали посмотреть на нее и на гроб. А Джонни Дав вдруг как затянул:
— А он нас понимает, он все слышит и видит, да только все одно его в землю спровадят и камешек сверху поставят!
Эти слова почти все, кроме Стива Барбера, пропустили мимо ушей. Луэлла некоторое время спустя очнулась, но вспомнить, чего именно испугалась, не смогла, — повторяла только:
— Ну и вид у него! Ну и вид!
Никто ничего особенного в покойнике не приметил — каким был, таким и остался. Вид и впрямь жутковатый, конечно — глаза вытаращены, на щеках румянец.
