— Хе-хе… Фред тогда был совсем мелюзга — где ему упомнить хоть бы и половину? Так вы хотите знать, почему Софья держит ставни наглухо закрытыми, зачем юродивый Джонни Дав до сих пор разговаривает с мертвыми и кричит сестрице Тома в окна? Ну, сэр, не уверен, что знаю все, что нужно знать, — но что слышал, тем поделюсь, — старик, выплюнув понюшку жевательного табака, подается вперед и принимается крутить пуговицы слушающему. — Дело было той же ночью — заметьте, ближе к утру, где-то восемь часов с похорон минуло. Тогда-то мы и услышали первый крик из дома Софьи. Всполошил нас всех — Стива и Эмили Барберов, меня с Матильдой. Мы все, как были в ночных рубахах, прибежали к ее дому — там Софью и застали, на полу гостиной без чувств лежала. Хорошо хоть, дверь у ней была открыта… Ну, мы ее растормошили, а она трясется как лист осиновый. Так ей, видать, тяжко, что говорить не может: слово-другое проронит — и все. Матильда с Эмили давай ее успокаивать, а Стив тут такое мне стал на ухо нашептывать, что я и сам покоя лишился. Прошел час, решили мы, что уже и назад по домам можно, да Софья вдруг вроде как прислушиваться к чему-то начала: голову набок склонит — внемлет. А потом как завопит — и назад в обморок.
Я-то говорю все как есть, безо всяких там намеков, как Стив Барбер: уж он бы напустил туману, коли взялся бы досказать. Он у нас был мастак на такие штуки… уже десять лет как помер — пневмония.
Мы в ту ночь кое-что слышали… но это все, конечно, Джонни Дав воду мутил. От дома до кладбища не больше мили; видать, он с фермы убежал — через окно вылез, хоть констебль Блейк и клялся, что той ночью Дав сидел под замком и носу никуда не казал. Так с той поры и ошивается Джонни у этих самых могил, говорит с тамошними покойничками: холмик Тома пинает да бранью осыпает, а Генри на могилку кладет цветочки, веночки и все такое прочее. Ну а коли Джонни не на кладбище, значит, у дома Софьиного вертится: воет под закрытыми ставнями, что скоро и ее черед наступит.
Она и тогда уже в сторону кладбища — ни ногой, а теперь вот вовсе из дому не выходит и ни с кем не видится. Твердит, что Отплесье — богом проклятое место, и будь я сам проклят, если она не права хотя бы наполовину, потому как в наши дни все прахом идет…
С самого начала в Софье определенно было что-то странное. Однажды, когда ее Салли Хопкинс навещала, — кажется, в девяносто седьмом, или годом позже, — раздался как будто бы из ниоткуда страшный грохот у ее ворот, а Джонни тогда поблизости ну никак быть не могло, его новый констебль Додж на пахоту отправил. Но я, кстати, не принимаю близко к сердцу всякие слухи — будто каждый семнадцатый день июня по всей округе что-то шумит, или что двое бледных призраков ломятся в Софьин дом под утро того же дня, около двух часов…
Видите ли, как раз где-то в два часа той первой послепохоронной ночи Софья услыхала тот шум, до обморока ее доведший. Мы со Стивом, Матильдой и Эмили тоже кой-чего вроде разобрали — но звук был такой далекий-далекий, слабый-слабый. Повторюсь — то наверняка юродивый Джонни колобродил на кладбище, что бы там ни говорил констебль Блейк. Голос человека на таком удалении не распознать, а мы в тот день замаялись знатно, вот и вышло так — почудилось нам, будто двое говорят, притом те, кому уж вовек слова не молвить.
Стив после уверял, будто больше моего расслышал, но он-то точно верил в привидения. А Матильда и Эмили с перепугу и вовсе ничего не запомнили. Замечу, во всей округе никто больше ни голосов, ни всяких других звуков не слышал. Ну, оно и немудрено в глухую ночь — спали все. Вот не знаю, что это было, — будто ветер шептал, речи людской научившись. Да и слова были — тихие, но вполне разборчивые. Кое-что я сам уловил, а за то, чем Стив дополнял, — ручаться не стану…
Но слова «бесовка… все это время… Генри… живой…» отлично угадывались — так же, как и «знаешь… говорила, будешь заодно… избавиться от него… меня схоронить…», только вот эти последние произносились уже как будто другим голосом. А потом кто-то возьми и прорычи — глухо, страшно, как из-под земли: «Еще вернемся!» Но, думаю, Джонни Дав тоже бы так сумел.
Э, постойте, куда же вы? С чего вдруг заторопились? Я ведь еще кой-чего порассказать могу, ежели захочу…
Гостиница «Апельсин» располагалась близ железнодорожного вокзала в Блумфонтейне, в Южной Африке. Воскресным днем 24 января 1932 года в дешевом гостиничном номере сидели, настороженно вслушиваясь в каждый шорох, четверо мужчин: управляющий Джорди К. Титтеридж, констебль Ян де Витт, участковый инспектор Йоханнес Боггарт и хранивший большую, чем у остальных, невозмутимость судебный врач Корнелиус ван Кейлен.
