Нашлись, конечно, тонко чувствующие души, которым было это все не в радость. Вновь Стивен Барбер хватался в душе за голову от ненормальности происходящего. Оба усопших ему казались подозрительно живыми — но что попишешь перед лицом здравого смысла? Тело в гробу есть тело в гробу — а тут еще старый док Пратт с его многолетним опытом; раз никто больше не беспокоится, зачем беспокоиться самому? Бедняга Торндайк, ведь точно не шутил, когда требовал учесть, что не умер… а как люто ненавидел он Тома Спрага! Но какой бы рок ни постиг брата Софьи — он, вероятно, его сам на себя накликал, а если к тому Генри уменья свои приложил — что ж, теперь их счета уравнялись, а Софья наконец-то свободна от всех и вся.
Преподобный Этвуд, стоя на дороге, говорил с кучером катафалка, парнем с каретного двора по имени Ли, а дьякон Левит искал носильщиков для второй похоронной процессии. К счастью, катафалк вмещал оба гроба. Спешить было некуда — Эд Пламмер с Итаном Стоуном отправятся впереди всех и выроют вторую могилу. Траурный кортеж составят три наемных экипажа и столько частных упряжек, сколько наберется, — чинить препоны к проходу всякого желающего на кладбище не имело смысла.
Тут вдруг из гостиной, где Софья коротала время с покойниками, донесся отчаянный крик. Его внезапность почти парализовала толпу и вызвала то же самое ощущение, которое нахлынуло, когда Луэлла закричала и упала в обморок. Стив Барбер и дьякон Левит кинулись было к дому, но Софья сама выбежала им навстречу, всхлипывая и причитая:
— Эта рожа в окне! Эта рожа в окне!
В тот же миг из-за угла дома показалась фигура с дико вращающимися глазами, и стало ясно, кто скорбную сестрицу так напугал. «Рожей в окне» оказался юродивый Джонни Дав. В волнении своем он прыгал, как ополоумевший кроль, тыкал пальцем в сторону Софьи да знай себе вопил:
— А ей все понятно! Ей все понятно! По лицу же видно, когда она смотрела на них и с ними болтала! Она знает, что с ними, и обоих велит похоронить, чтобы они там, под землею, задохнулись, ведь они ей оба не любы — я-то знаю, я-то своими глазами видел! Ничего, она их еще услышит, они с ней поговорят… и увидит их… они еще придут… за ней придут!
Зенас Уэллс оттащил крикливого дурачка в дровяной сарай позади дома и накрепко там запер. Его грай оттуда на всю округу звучал, но никто больше не обращал на него внимания. Процессия, построившись, тронулась к болотистым окраинам, где раскинулось деревенское кладбище. Софья, всхлипывая и дрожа, забралась в первый по счету экипаж.
Когда гроб Томаса Спрага опустили в могилу, преподобный Этвуд молвил подобающее случаю слово, а ко времени, когда он умолк, Эд и Итан закончили могилу для Торндайка на противолежащем конце кладбища — туда и передислоцировалось все сборище. Затем дьякон Левит произнес еще одну пышную речь, и был доверен земле второй гроб. Народ тут же стал разъезжаться небольшими группами, кругом стояли скрипы и лязги отбывающих экипажей и легких колясок, а у могил вновь застучали лопаты. Твердые комки почвы дождем сыпались на деревянные крышки — первым закапывали Торндайка, — и Стивен Барбер заметил, с каким видом Софья смотрит на это действо. Сложно сказать наверняка… но, похоже, душой ее в те минуты владело угрюмое греховное торжество. Стив только покачал головой.
Зенас побежал назад и выпустил юродивого Джонни из дровяного сарая, прежде чем Софья вернулась домой. Бедняга сразу же бросился на кладбище. Он прибыл еще до того, как лопаты разровняли землю, — народ тогда еще далеко не весь разошелся. Что кричал Джонни в еще не зарытую могилу Тома Спрага, как рыхлил пальцами с обломанными ногтями твердь у свежего могильного холмика Торндайка на дальнем конце погоста — о том здравствующие и поныне свидетели до сих пор вспоминают с содроганием. Джотам Блейк, местный констебль, вынужден был силой увести Джонни на близлежащую ферму, и жуткие отголоски его воплей еще долго смущали покой всей округи.
На этом Фред Пек обычно заканчивает свою историю. Что еще, спрашивает он, можно тут добавить? Случай-то с душком, и едва ли приходится удивляться, что у Софьи после него прорезались всякие странности в поведении.
На том рассказ завершается, если время позднее и старый Кельвин Уиллер уже побрел домой; однако если он все еще где-то неподалеку, то уж наверняка не удержится и примется по новой вещать в своей пробирающей манере рассказчика баек. Наслушавшись хриплого стариковского говора, некоторые потом боятся ходить мимо дома с закрытыми ставнями или кладбища, особенно с наступленьем темноты.
