Оставив попытки силой мысли сокрушить этот кружащийся кошмар, уличить его в том, что он невозможен, — и тем самым развеять, я снова бросил взгляд в открытое окно — и увидел покинувшее свою могилу чудовище; если раньше оно было ужасно, то теперь стало поистине неописуемо. Слагавшая его белесая мгла сменилась адским алеющим заревом, протянутые ко мне черные нити превратились в настоящие языки огня. А
И этот час совсем близок. Все звуки и видения закружились хаотической раскаленной каруселью. Моя спальня словно тонет в вулкане… откуда-то издалека доносится безумный свист… сначала слабый, он нарастает, достигает рвущего барабанные перепонки пика, после чего — затухает вновь, оставляя в моей бедной голове отзвук — как от пронесшегося мимо на безумной скорости тяжелого состава… я уже не знаю, чего бояться, я смирился — огненный зверь плывет ко мне из смога, два разведенных в стороны раскаленных перста с железными когтями метят мне в горло, третий попирает грудь. В оплывающем от жара воздухе, среди клубов дыма мне отчетливо видно его лицо — черты еще узнаваемы, хотя в нем теперь больше от адской горгульи, чем от человека; огненная геенна изуродовала его, но не сделала слабее. И теперь я знаю, что судьба моя взаправду предрешена — грозя мне, сумасброд не бросал на ветер слов, и моя непричастность к его участи не обережет меня от злой воли, так жаждущей беспричинной мести. Он полон решимости возместить мне долю того, что сам выстрадал — в тот призрачный утренний час; он твердо намерен переправить меня посредством пламени из этого мира в другой, известный лишь безумцам и одержимым демонами.
В самом сердце пожара, поглощающего мою спальню, за шипением от прикосновения огненных когтей проклятого к моей плоти, различаю я слабый жужжащий звук, издаваемый часами на каминной полке, — звук, говорящий мне, что вот-вот пробьет час, чье имя закипает в хриплой глотке потусторонней твари; проклятая пора в аду — четвертый час утра.
Сырым, мрачным апрельским вечером, в пору после окончания Великой войны, Марсия осталась наедине со странными мыслями и неслыханными желаниями, коим было тесно даже в ее просторной гостиной двадцатого века — оттого и воспаряли они в туманные выси и мчали на восток, к далеким оливковым рощам Аркадии, знакомым Марсии лишь по снам. Рассеянно войдя в комнату, она погасила яркие люстры — и теперь полулежала на мягком диване близ одинокой тусклой лампы, что отбрасывала на стол для чтения зеленый свет, успокаивающий и восхитительный, совсем как лунное сияние, просачивающееся сквозь заросли, окружающие античные алтари. В своем простом открытом платье черного цвета Марсия казалась истинной дочерью современной эпохи, но сегодня ей особо остро чувствовалась глубина той пропасти, что пролегла меж ее душой и всем этим прозаическим окружением.
Был ли тому виной странный дом, где Марсия жила, — холодная обитель, где отношения всегда были натянутыми, где все жильцы вели себя друг с другом как посторонние? Или дело в некоем более масштабном и менее поддающемся объяснению рассогласовании времени и пространства, в угоду которому она родилась слишком поздно, слишком рано или слишком далеко от тех краев, где ее душа чувствовала бы себя вольготнее, чем в дисгармоничной и не ведающей красот современности?
Чтобы развеять настроение, с каждой минутой все сильнее овладевавшее ею, она взяла со стола свою тетрадь и стала подыскивать целебные стихи. Поэзия лечила ее беспокойный ум лучше всякого иного средства, хотя и в ней встречалось порой много такого, что умаляло желаемый эффект. Над ландшафтами даже самых возвышенных стихов висел холодный смог стерильного уродства и сдержанности — так пыль на оконном стекле застилает великолепный закат, разгорающийся снаружи.
