Призрак в лунном свете полностью

Было ли это ужасное волнение вызвано моим окружением — той угрюмой местностью, в которой я пребывал столькие годы? Почему, с горечью спрашивал я себя, я обстоятельствам позволил поместить себя именно в этот дом, именно в эту комнату с окнами на пустынную дорогу и кладбище, именно в эту ночь — из всех ночей? Пред моим мысленным взором встала каждая деталь этого скромного некрополя — его белая ограда, призрачные гранитные склепы и парящие ауры тех, кем питались черви. Наконец сила представления заставила меня зреть в глубины более отдаленные, более запретные, и я увидел под покровом могильных трав тех, от кого эти ауры исходили, — безмолвные и безмятежные силуэты мертвых. Кого-то, может статься, уложили в землю еще живым — поэтому так чудовищно изогнуто тело; а по чьим-то останкам уже ничего не различить — то побелевшие скелеты да сирые горсти праха. Праху я, признаться, завидовал сильнее всего.

Новый ужас настиг меня, когда воображение нарисовало его могилу. Туда глядеть я не осмеливался даже в мыслях — я бы закричал, если бы притягивавшую мой внутренний взор злую силу не остановил внезапный порыв ветра, возникший из ниоткуда среди спокойствия ночи. Ставень ближайшего ко мне окна отворился, задребезжал, ударившись о стену, и моему настоящему бодрствующему взгляду открылось настоящее древнее кладбище, раскинувшееся под ранней утренней луной.

Тот порыв ветра я принял за благо, но ныне знаю, что ухватился за оборвавшуюся вмиг соломинку. Не успел я окинуть взглядом залитый бледным светом ландшафт, как там, среди белеющих по ту сторону дороги могильных плит, возникло новое знамение — на сей раз очень явное, нисколько не фантомное. Над его могилой клубилась нечто вроде облака сгустившейся серой мглы; мгновение — и оно поплыло к дороге, становясь все более осязаемым и жутким.

Это вполне мог быть трупный газ, убеждал я себя, или обычный туман, но двигалось то явление преднамеренно, а не по воле ветра, и я, полуживой от давящего страха, не особо-то и удивился, когда на моих глазах клубящаяся эманация преобразилась. Намек был предельно прост и ясен — и потому столь ужасен: с каждым мгновением загустевая и уплотняясь, туман утрачивал полупрозрачность, формируя нечто вроде круга, прорезанного посередине, и когда волнение мглы улеглось, я понял, что вижу парящий над обочиной дороги циферблат часов — огромный, пронизанный и подсвеченный светом луны.

С этого момента отвратительные преображения следовали одно за другим. По нижней правой четверти призрачного циферблата проползло черное паукообразное нечто с троицей выступающих придатков, хищно вытянутых в мою сторону. Не сразу я сообразил, что тварь, наверняка налитая изнутри ядом, формой своей пытается изобразить римскую цифру IV — на часах появилась единственно существенная отметина, время свершения надо мной возмездия. Внезапно, выпроставшись вперед с чуть вогнутой плоскости циферблата, черное нечто неким совершенно необъяснимым образом начало приближаться ко мне, раскрываясь в процессе бутоном из отвратительных нитевидных присосок, чье мельтешение — неспешное поначалу, но быстро набравшее головокружительную скорость, — чуть не свело меня с ума. Вскоре нити ожившей тьмы, заструившись в открытое окно, затрепетали прямо надо мной, и венцом тому ужасу послужило болезненное обострение моего слуха — я начал улавливать все те неясные и загадочные звуки, что прорезали напряженную тишину ночи. Тысячекратно усиленные, они в один голос напоминали мне о неотвратном четвертом часе. Напрасно я надеялся, натянув на голову одеяло, приглушить их, тщетно пытался скрыть их в собственных криках. Бессильный и недвижимый, я мучился от каждого шороха — даже укрывшись с головой, я не смог найти спасения от пронзительного стрекота мерзких насекомых снаружи. Их однообразные литании грозили свести с ума, высверливая в куполе болезненной тишины отверстия, сквозь которые ужас этой ночи находил дорогу ко мне.

В конце концов я отбросил никчемный покров с измученной головы — единственно для того, чтобы застать прибавление сатанинских фантомов. По выбеленным стенам спальни тут и там сновали черные жуки — бесконечно малые и омерзительно огромные; не было им числа. В незначительных деталях каждый из них обладал гротескной индивидуальностью, в общих же чертах — все они соответствовали одному и тому же кошмарному образцу, несмотря на их чрезвычайно разнящиеся размеры. Я снова попытался отгородиться от ненормальности ночи, но, как и прежде, тщетно. Ползучие твари на стене увеличивались и уменьшались в размерах, приближаясь и удаляясь, наползая друг на друга, насмехаясь и грозя, и на черных панцирях у каждой из них, отчетливо оттиснутая, белела проклятая римская цифра «четыре» — как будто мне не хватило предыдущего намека!