Неспешно листая страницы тетради, будто в поисках неуловимого сокровища, Марсия вдруг увидела нечто такое, что развеяло ее томление. Если бы некий сторонний наблюдатель прочел сейчас ее мысли — сказал бы, что она открыла для себя некий образ или грезу, гораздо более близкую к недостижимому абсолюту, чем все образы и грезы, бывшие в ее жизни доселе. Ей попался белый стих — жалкий компромисс поэта, перемахнувшего через прозу, но не дотянувшегося до божественной мелодии рифм; но звучал в том стихе непринужденный и живой голос поэта, застывшего в восхищении перед красотой во всем ее блеске. И пусть выверенной рифмы, превращавшей кружево слов в музыку, в нем не было, уловила в том стихе Марсия трепет волшебных крыл и дикую, спонтанную гармонию — ту гармонию, что отсутствовала в связанных условностями строках, успевших набить оскомину. По мере того как она углублялась в тот стих, окружающее постепенно исчезало, и вскоре вокруг нее осталась лишь дымка грезы и усыпанные звездами сферы за гранью времен, куда только боги и мечтатели дерзают наведываться.
Из тумана грезы Марсия взывала к пульсации звезд, приветствуя наступление новой счастливой эпохи и возвращение древнего бога Пана. Прикрыв глаза, она повторяла строфы, сокровенная мелодия коих представлялась ей россыпью кристаллов на дне ручья в утренний час — до поры скрытых, но готовых лучезарно засиять при рождении дня:
— Это просто луна над Японией… белокрылая мошка-луна… это просто луна в гуще тропиков… экзотический белый цветок… и свирель разыграется в сумерках, в свете бледных цветочных небес… пронесут ее реки небесные…
И вдруг из мглы выступил юноша невиданной красоты. В руке он нес кадуцей[74], голову его украшал крылатый шлем, а на ногах его красовались золоченые сандалии. Он трижды взмахнул жезлом, полученным когда-то у Аполлона в обмен на лиру о девяти струнах, вознес на чело спящей девушки венок из лавра и роз — и, поклонившись ей, молвил слово:
