– У меня недавно появились кое-какие идеи по поводу истинной подоплеки всей этой гнусной преступной махинации. Мария, сама того не подозревая, подтвердила мои догадки. Если след не окажется ложным, что представляется мне весьма маловероятным, я рассчитываю раскрыть это дело завтра в полдень. Но прежде мне нужно раздобыть одно неопровержимое доказательство.
– Судя по вашему тону, сдается мне, вы уже знаете, где его взять.
Валантен сунул в карман редингота наручники, достал оттуда запечатанный конверт и протянул его Исидору:
– Отлично сказано. И здесь уже все написано. Поймай фиакр и отвези это письмо на улицу Иерусалима для префекта Вивьена. Затем отправляйся к моему дому на Шерш-Миди и охраняй Аглаэ. Завтра с делом д’Орвалей будет покончено, и нам предстоит посвятить все свои силы охоте на Викария.
Исидор был слишком сбит с толку и озадачен, чтобы оспаривать указания инспектора Верна. По-прежнему ничего не понимая, он покорно вылез из кареты и едва успел захлопнуть за собой дверцу, как Валантен уже постучал набалдашником трости в стенку, давая сигнал кучеру отправляться. Щелкнул хлыст, и тяжелая берлина тронулась с места, наполнив мокрый ночной воздух лязгом и грохотом. Исидор видел, как его шеф, высунувшись из окна, объясняет кучеру, куда ехать, но карета была слишком далеко, чтобы можно было разобрать слова.
Рыжий юноша не без некоторого раздражения вскинул голову к темному небу, с которого теперь уже лились настоящие потоки дождя, издал недовольный вздох и поплотнее запахнул полы плаща.
– Это вы здорово придумали, шеф! – проворчал он себе под нос. – Поди поймай фиакр в такой час ночи! Сами бы попробовали!
Если бы пару часов спустя какой-нибудь обитатель коммуны Сен-Клу, страдающий бессонницей, счел за благо успокоить нервы ночным променадом, и, воспользовавшись кратковременным затишьем, которое позволил себе дождь, сыпавший неустанно с начала вечера, означенный полуночник добрел бы до ограды кладбища – места, в дневные часы столь подходящего для размышлений и отдохновения души, – он, несомненно, тотчас развернулся бы и помчался оттуда со всех ног, а равно во все лопатки и очертя голову, в полной уверенности, что стал невольным свидетелем некой творившейся там чертовщины.
Ибо той ночью привычный покой приходской территории Сен-Клу был нарушен вторжением, весьма необычным и крайне подозрительным, особенно в такой темный час, когда порядочные люди обычно находят во сне целительное забвение о превратностях собственной жизни. Началось вторжение с того, что среди могильных камней вдруг закачались зыбкие пятна света. Проливной дождь молотил по аллеям, и его монотонный шепот мог бы сойти за беседу между тремя безмолвными, однако же, тенями, медленно скользившими меж кладбищенских стел, освещая себе путь тусклыми фонарями. Можно было подумать, там движется процессия заплутавших призраков, тщетно пытающихся отыскать себе место упокоения.
Но если бы наш гипотетический полуночник преодолел страх перед потусторонним видéнием и задержался, тогда он, возможно, приметил бы нечто смутно знакомое в силуэте, возглавлявшем призрачную процессию, а приглядевшись получше, мог бы и опознать в этой внушительной широкоплечей фигуре местного могильщика. Впрочем, наверняка тут ничего сказать нельзя, ибо актерам странного спектакля пришлось довольствоваться одним-единственным зрителем, каковым оказалась старая сова, притулившаяся на вершине вяза и охранявшая в одиноком ночном бдении покой мертвых.
За тридцать лет трудов праведных добросовестный могильщик, а по совместительству кладбищенский сторож, навидался здесь всякого, и доводилось ему присутствовать при самых что ни на есть деликатных ситуациях – то какому-нибудь безутешному вдовцу понадобится провести ночь в склепе покойной супруги, то заявятся похитители трупов для анатомов и рискнут втянуть его в свое небогоугодное дело. Но ничто не могло сравниться с той необычайной просьбой, которую он собирался выполнить сейчас.
Впрочем, впечатление на могильщика произвела даже не столько сама просьба, сколько тон, каковым она была произнесена, и сама личность просителя. Незнакомец этот явился посреди ночи и забарабанил кулаком в ставень лачуги, подпирающей кладбищенскую ограду. Могильщик, откликавшийся на нежное имя Эмэ Шанфлери, был весьма недоволен тем, что приходится вылезать из постели в такой час, но стук не прекращался, и он, натянув в дополнение к ночной рубашке штаны из эльбёфского драпа, поплелся открывать с твердым намерением высказать незваному гостю все, что он думает о его варварских манерах, после чего послать невежу к черту и вернуться под теплое одеяло. Однако то, что он увидел за порогом, разом лишило его всякой воинственности.
