Владиславу Толмачеву последний раз видели у поселкового Дома культуры третьего июля две тысячи восьмого в 18.00. Летними вечерами добровольцы прочесывали окрестности. Осенний дождь оплакивал девочку. Январская вьюга выла, твердя, что шансов нет.
Но спустя десять лет Толмачев увидел сестру. И услышал шепот:
«Иди домой».
Гопников вспугнул полицейский патруль. Олега отвезли в больницу. Дежурный врач сказал, что ему чертовски повезло: ни нос, ни ребра не сломаны. Правда, улыбка подрихтована, но дантисты творят чудеса, были бы деньги.
Олег понимал, конечно, что никакой Влады в арке не было. Но, зализав раны, он отписался арендодателям и забронировал билет.
Возле сталинок буйствовала зелень. Белье плескалось на июньском ветру. В четвертом подъезде – вспомнил Олег – жила Оля, его бывшая девушка. Они расстались, когда он уехал. Оля, судя по страничке в социальной сети, смоталась из страны. Три года у него не было серьезных отношений. Самое время озвереть.
Грунтовка петляла под сенью ив.
Неказистый дом показался за поворотом. Олег придушил нежелательные эмоции. Осмотрел придирчиво забор, покореженный у калитки. Почтовый ящик, раньше висевший на столбике, прислонился к штакетнику. В дворовой беседке можно уединиться, задернув присобаченную душевую шторку.
Из гаража летели ошметки ссоры. Женский голос костил за пьянство, мужской – отнекивался.
Олег толкнул калитку, и Геракл залаял истошно, загремел цепью.
«Забыл меня», – кисло усмехнулся Олег.
Отец высунулся из гаража. За его плечом маячила сожительница, тетя Люда.
– Здорова, – сказал отец так, словно Олег вернулся из парка, где гулял с друзьями, и не было трехлетней разлуки.
– Здорова, – вторил Олег.
Кухня пахла подсолнечным маслом; масло отец Олега продавал на рынке, переметнувшись в частные предприниматели. По марлевой сетке ползала зеленая муха.
Папина сожительница подала на стол куриный бульон, жаркое и пироги. Худая, с копной смоляных волос, тетя Люда работала в магазине хозяйственных товаров и приходилась отцу кумой. Олега она смущалась сильнее, чем он ее. Задала пару вопросов о столице и, получив сухие ответы, смылась, якобы за крупой. Мужчины остались одни.
– И как там Москва? – отец повторял вопросы тети Люды, вероятно, он тоже не знал, как себя вести с блудным сыном.
– Стоит, – Олег вычерпывал ложкой суп, надеясь, что не выглядит со стороны слишком голодным. – Че с ней станется?
– А зуб где потерял?
– Ударился о турникет.
– Ну-ну. Бери пирог вместо хлеба.
– Угу, – Олег отщипнул тесто, повел глазами по кухне. – Ремонт сделал?
– Ну такое. В процессе. Обои поклеил, плитку теперь надо класть. А у меня же нога.
Олег понятия не имел, что у отца с ногой, но спрашивать не стал. Папа постарел за три года, задубел и облысел до седого венчика на затылке. Он притворялся, что увлечен соскабливанием краски со столешницы. Иногда выпрямлялся, словно вспомнив о важном, хлопал себя по бедрам и снова устало горбился.
«На черта я приезжал?» – обозлился Олег.
Вслух он поинтересовался:
– А с забором что?
– Забор? – отец заулыбался, замахал мозолистыми руками. – Да тут хохма вышла. Без ста грамм не расскажешь.
– Ну так.
– О, и действительно.
Взбодрившийся, отец нагнулся к ящику, порылся, выругался.
– Спрятала! Умная, гадство. Да я умнее.
Подмигнув в пустоту, папа полез за холодильник. Выудил початую бутылку. Прополоскал посуду. Водка заиграла от солнечного света, преломилась в гранях стаканов.
– Ну, давай, сын.
Мастерский тост.
– Давай…
Олег выпил, не морщась, занюхал пирогом.
– И что забор?
– Да что! Позавчера в одном месте засвербело. Приключений захотелось, я… – отец осекся, – ты эсэмэску мою получал? Поздравительную?
Олег кивнул. Позавчера он отметил юбилей. Папа прислал сообщение, стишок, скопированный откуда-то с «Одноклассников».
– Ну вот… давай еще по одной, пока эта не приперлась.
Чокнулись.
– Ты кушай, кушай, сын. Про что я? А, забор. Ну говорю же, приключений захотелось, подрихтовать или что… сел на «Ладу» свою и – бабах! – в забор задницей. Ящик этот почтовый на багажник как астероид упал. Людка хохочет. А я чихаю. Помнишь, я, как переберу, чихать начинаю как проклятый?
– Ясно.
Олег не улыбался (чему улыбаться-то?), и отец, повздыхав, принял серьезный вид.
– Как мать?
– Нормально.
Матери Олег не звонил с осени. Рассорились за ерунду какую-то. Она сболтнула лишнего. Он вспылил. Швырнул в нее грязной салфеткой, вывалил гору претензий. Оба снимали квартиры по соседству, в Перово, но не пересекались полгода.
В две тысячи тринадцатом, на основании сорок пятой статьи, суд объявил гражданку Владиславу Толмачеву умершей. Спустя пять лет после исчезновения родителям выдали справку о смерти дочери. Папа вытащил из гаража загодя купленное надгробие. На кладбище соорудили муляж могилы. Вот тебе, Влада, подарок к совершеннолетию.
Справка, страшная, неправильная, принесла облегчение матери, и за это тоже Олег ее возненавидел. Родители словно индульгенцию получили и наконец разбежались кто куда. Мать встречалась с плюгавым пенсионером. Отец привел куму.
