Влада хмыкнула и выстрелила в брата из пальца. Обыкновенная девочка с косичками и всякими там ямочками на подбородке. И вовсе не взрослая. Ребенок. До ближайших женихов – вечность.
«Не могла она знать ни про наркотики, ни про того ублюдка в туалете».
– Покупайся в море за меня.
– Забили.
Он удалился в свою комнату собирать вещи, играть в третий «Fallout» и пить портвейн из припрятанной фляги. Как и большинство парней в девятнадцать лет, он не чувствовал себя счастливым и не ведал, что настоящее горе поджидало впереди: отчаяние, развод родителей, крест из литьевого мрамора на могиле Влады.
– Убью суку, – сказал Веретенников вслух и дважды соврал: во-первых, собака, ради которой он выполз из уютной постели, была кобелем. Во-вторых, не то что убить – даже всерьез обругать четвероногого товарища Веретенникову не хватало жесткости.
«И зря, – укорил он себя, – иногда очень полезно».
Долгий летний день подходил к завершению. Солнце закатилось за горизонт, небо серело. Под обшарпанными колоннами Дома культуры отдыхали коты, но ни один пес в поле зрения не попал.
Веретенников брел, шаркая сандалиями по щербатому асфальту, призывно посвистывал. За ДК расположился парк. Именно здесь два года назад Веретенников подобрал косолапого щенка, выросшего нынче в глупую, но веселую и горячо любимую помесь спаниеля с чистокровным двортерьером.
На свист никто не отзывался. Прокатил по тротуару велосипед. Застрекотала сорока.
Парком поселок заканчивался. Дальше – территория лесхоза и изогнутая подковой речушка.
«Не заставляй меня переться туда», – взмолился Веретенников.
Он был домоседом и мечтал, чтобы за каждый лишний шаг государство доплачивало по прейскуранту. Хорошо, что от места работы его отделяли три улицы.
Расчищенная аллея упиралась в сломанный фонтан. На скамейке ребята пили пиво и пускали клубы дыма из вейпов. Но в целом парк был малолюдным, как и само Свяжено, где по последней переписи населения обитало три тысячи шестьсот человек. Веретенников сомневался, что в реальности наскребется две с половиной. Молодежь уезжала в столицу, старики умирали. Стекольный завод, производивший аптекарскую и парфюмерную посуду и стекловату, закрыли в две тысячи десятом. Тогда же Свяжено лишили гордого статуса «поселок городского типа». Пробыв таковым с тридцать шестого, он снова стал обычным поселком. Захолустьем, которое, впрочем, устраивало шестидесятилетнего Веретенникова.
Не имея ни семьи, ни амбиций, он довольствовался малым: в день зарплаты сгонять за книгами в город. Приволочь груду томов и читать, механически поглаживая Ромео за ухом.
– Драсте, Михаил Петрович! – хором рявкнула лавочка. Сквозь пахнущий клубникой пар он не различил лиц. Единственного в Свяжено учителя истории, конечно, знали все.
– Привет, ребята. Вы животину мою не видали?
– Там гавкал кто-то, – паренек указал вглубь парка, где цивилизованный строй кленов и берез превращался в варварское нагромождение дубов.
– Изучу вопрос, – сказал Веретенников и побрел по аллее.
Он думал о новенькой книжке с пометкой «Национальный бестселлер», о стынущем чае и подушках.
«Ну где ж тебя носит, вражина?»
На бортиках фонтана нерадивые посельчане оставили пивную тару. Ветерок швырнул к ногам обертку из-под мороженого. Под кронами темнела заколоченная шашлычная «Ивушка». Тропинки радиально отпочковывались от фонтана.
– Ромео!
Кусты зашуршали в ответ. Разлапистые ветви шевельнулись. Тени подметали нестриженую траву лужаек. Чуть отойдя от центральной аллеи, путник попадал в дикий забытый Богом уголок. Подмывало вернуться к ДК, к праздным тинейджерам. А Ромео, пес эдакий, нагуляется и прибежит.
– Ну гад, – процедил Веретенников.
Тени листвы рисовали на дорожке абстрактные узоры. Ветки склонялись так низко, что приходилось горбиться и расталкивать их. По тому пятачку прежде возил детишек улыбчивый паровозик. Вон рельсы ржавеют в дикой редьке. А левее журчал питьевой фонтанчик, и оранжевая бочка наливала квас. Теперь лес отхапал себе кусок парка. Сосны подступили вплотную. Сплелись корневищами дубы. Воздух пах смолой и раскопанной почвой.
Необъяснимая тревога окутала Веретенникова. На краю парка, где истаивал в зелени серый асфальт, он почувствовал себя уязвимым и жалким. Почувствовал, какие ломкие кости в чехлах мяса, жира и мышц, как хрупок череп, драпированный лысеющим скальпом.
А собака? Разве можно бросить ее тут, среди клубящихся теней и ощетинившихся сучьев, спокойно лечь спать?
– Ромео! Дружок, иди сюда!
По желтой от лютиков поляне он протопал к северной оконечности парка. Ступенчатый склон резко нырял вниз. Деревья перекрыли доступ к реке, к плещущейся Мартовке.
Веретенников дернулся, затылком ощутив чье-то приближение, но это лишь тень ветки проплыла, зацепив бестелесными пальцами воротник. Учитель чертыхнулся, вновь поворачиваясь к обрыву.
«Низкий уровень преступности, – говорил Веретенникову сержант Самсонов, его бывший ученик, – в основном – пьянство и побои».
