Они отнимут ее – вот как они поступят. Заберут маму-ребенка и будут потешаться над ней, над перышками ее бровей и карамельными мочками ушей.
Они скажут, что она была ведьмой, берген-бельзенской ведьмой – так прозвали ее заключенные. Обер-ауфзеерин СС Герминой Хеслер.
– Мне страшно, – говорит она.
Он гладит ее и приставляет маузер к сгорбленной спине.
Он объясняет, что есть стена и мир за стеной и никто не тронет его маму, потому что его мама была солнцем.
Прижимает ее сильно-сильно.
И они перепрыгивают стену.
Яне Ждановой редко снилась еда, а отец не снился вообще. Бомбардировки, звериный гул «мессершмиттов», взломанный лед Невы. Брызги крови на мордах безразличных сфинксов. Она металась по кровати и тихонько, как сирена, выла.
– Вставай, соня, – расталкивала она утром брата.
Савва недовольно сопел и прятался под одеялом:
– Чуть-чуть еще…
– Мама завтракать зовет.
Это действовало как заклинание. Стараясь опередить сестру, он бежал на кухню, где бледная изможденная мать резала на крошечные порции хлеб.
Папы не стало в ноябре. Бабушка пережила его на неделю.
– Медленнее, медленнее, – говорила мама, поглаживая сына по отросшему ежику волос и одновременно проверяя их на предмет вшей. После Нового года мама сильно изменилась. За полтора месяца обратилась из розовощекой молодой женщины в дряхлую старуху. Но даже не это беспокоило Яну. Мама потускнела, выцвела, как старая фотокарточка, и глаза ее выцвели, и голос.
Савва уплетал вареную хряпу, почерневшие капустные листья, и подобострастно отщипывал крошки от хлебного ломтика.
– Прекрати чавкать, – цыкнула Яна.
– Вы помните тетю Тамару Кузнецову? – спросила мама, неповоротливо двигаясь по кухне, поднося детям чашки с кипятком.
Вчера она вернулась домой с керосином, но без обручального кольца.
– Встретила ее утром. Шли вдвоем от Кузнечного рынка. У нее два ведра жмыха. Два. Я рассказываю, как мы живем. Что, если я есть не буду, меня на иждивение поставят, а у меня дети. Она сочувствует. Бедные вы, мол, несчастные. А жмыха не дала. Я не просила, но она могла дать. Два ведра…
Мама споткнулась, облила себе запястье кипятком, но продолжала как ни в чем не бывало:
– Я ей до войны книжки дарила, сервиз. В гости иду всегда с подарком. А она. Два ведра.
Речь превратилась в бессвязное бурчание.
– Мам! – оборвала Яна женщину.
Та вздрогнула как от пощечины.
– Что, солнышко?
– Ты утром музыку слышала?
– Не помню.
– По-моему, Стелла Сергеевна не играла сегодня.
Мать повела костлявым плечом.
– Тамарка сказала, что работников культуры будут эвакуировать, – в голосе проскользнули завистливые, раздраженные интонации, – наверное, и ее вывезли.
Савва растерянно глядел в пустую тарелку. Недоумевал, как хряпе удалось так быстро закончиться.
– Вряд ли, – произнесла Яна. – Она бы попрощалась.
Девочка спрыгнула со стула, дернула брата за воротник:
– Идем гулять, обжора.
– А когда мы будем обедать? – Савва бросил тоскливый взор на печь. В котелке плавало размякшее от вываривания коровье копыто, из которого семья Ждановых десятый день цедила бульон.
– Когда добрые дела сделаем, – парировала Яна.
Мама оцепенело улыбалась, пока они надевали пальтишки, пока сестра помогала младшему брату укутаться в платок.
Подъезд смердел отходами человеческой жизнедеятельности. Канализацию отключили, а у большинства жильцов не хватало сил вынести экскременты на улицу.
– Почему мама не попросила у тети Тамары жмых?
– Потому что клянчить – нехорошо, – пояснила Яна.
– А что такое бифштекс?
Девочка замялась, решая, что хуже: соврать или лишний раз раздразнить фантазию братика, и без того бурную.
– Не знаю, – сказала она, решив.
На втором этаже она остановилась и постучала в дверь.
– Стелла Сергеевна! У вас все нормально? Стелла Сергеевна!
Пожилая соседка работала в Публичной библиотеке и, когда была возможность, угощала детей сахаром. По утрам она играла на пианино Гайдна, Грига, Дебюсси. Особенно Яне нравились рапсодии Рахманинова.
– Ее забрал Африкан, – сказал Савва, топчась в луже нечистот.
«Опять двадцать пять», – вздохнула Яна мысленно.
– Я тебе говорила, что никакого Африкана не существует? Как и Кощея, и Змея Горыныча.
– Он существует, – упорствовал Савва, – я его ночью видел.
– Он тебе приснился?
– Не-а. Ты уснула, а я в окно посмотрел. Он у нас по двору ходил. Вот такой высокий!
Савва встал на цыпочки и поднял к потолку руку с деревянной лопаткой.
– Такой? – Яна отмерила рост по своему плечу.
– Не! Как два этажа, вот!
– Ну-ну, – девочка повторно постучала в дверь и, не дождавшись ответа, побежала по ступенькам.
Уточнила на бегу:
– Он что, из Африки, что ли? Негр?
– Он Африкан.
– Ясно. А почему он должен был забрать Стеллу Сергеевну?
– Потому что он плохой. – Савва пыхтел оттого, что приходилось пережевывать очевидные факты. – Самый плохой.
Они вышли из подъезда, и Яна проверила, хорошо ли сидит на брате ушанка. Близился март, но аномально холодная зима по-прежнему властвовала в Ленинграде.
– Подумай, Савелий, бывает ли на свете кто-нибудь хуже фашистов?
Савва честно думал полминуты.
– Африкан, – сказал он, взвесив все за и против.
