Грейс им и рассказала, как познакомилась с Терренсом Марлоу, клерком нотариальной конторы (мученический вздох миссис Чемберс), гуляя в парке Виктории, и как он рассказал ей о своем близком друге, отец которого, обвиненный в чужом преступлении (еще один мученический вздох директрисы), был изгоем всю свою жизнь, и сын его, друг мистера Марлоу, хотел бы эту несправедливость исправить. И для этого ему нужен дневник ее дедушки, Огастеса Стаффорда, который якобы к этой несправедливости был причастен. Вот мисс Стаффорд и решила выкрасть дневник, то есть не выкрасть, конечно (смущенный смешок юной леди), а только лишь одолжить на короткое время, и мистер Джексон, встреченный ей случайно у пансиона, вызвался ей помочь (почти вызвался! Его заставили лишь самую малость). Правда, миссис Чемберс увела ее раньше, чем они добрались до дневника, и мисс Стаффорд, назвав Джексону адрес, просила его этот дневник отнести по адресу мистера Марлоу. Но... прошлым вечером девушка вдруг узнала (миссис Чемберс выпучила глаза), что мистер Марлоу, обитавший на улице Гленуэй-стрит, 18, куда-то пропал. Уехал, как сказала хозяйка квартиры, и мисс Стаффорд, не зная, где его отыскать и как вообще выяснить что-то о событиях прошлого дня, придумала только одно: нажаловаться директрисе на юного мистера Джексона и убедить ее отыскать его с целью решить их деликатный вопрос полюбовно, не привлекая родителей миссис Стаффорд. Все-таки миссис Чемберс всегда пеклась о респектабельности своего заведения! И скандал ей был ни к чему.
Как раз в этот момент, когда рассказ девушки был закончен, но леди, выслушавшие его, все еще пребывали в некой прострации от услышанного, лакей, распахнув дверь, доложил:
– Мистер Джексон, мистер Андервуд и мастер Аддингтон, госпожа.
Усадьба Андервудов, представшая перед молодыми людьми, была меньше и современнее по сравнению со старым Рагланом. Портик здания выглядел впечатляюще, хотя и казался массивным для строения такого размера, однако аккуратно оформленная крона плюща смягчала его края. Это была простая усадьбы в благородном палладианском стиле.
– Дом, милый дом, – невесело произнес Лоренс Андервуд, завидев родимые стены еще на подъезде. – Я не был здесь больше месяца и, признаться соскучился.
– Весь этот месяц вы провели в Кардиффе? – спросил Эден. Язык так и чесался добавить: «... Обольщая мисс Стаффорд», но он не решился.
Но Андервуд неожиданно сам коснулся этой весьма щекотливой темы.
Сказал:
– Вы, верно, считаете меня негодяем, воспользовавшимся доверием бедной девушки, чтобы добиться собственной цели? – Эден открыл было рот для ответа, но собеседник продолжил: – Нет-нет, можете не отвечать, я сам понимаю, как выгляжу со стороны, но вы должны знать: я не позволил бы себе лишнего в отношении с ней. Я был джентльменом, и границы меж нами были соблюдены.
– Э...
– Бедная девочка так наивна и безыскусна, что мне не пришлось делать что-то особенное, дабы привлечь ее. Ей хватило толики восхищения и грустной истории о моей нелегкой судьбе... – Андервуд усмехнулся в той же мрачной манере. – Должен сказать вам, мой юный друг, лучшей приманки для женского сердца и придумать было бы сложно: они склонны быть жалостливыми и буквально благоговеют пред неудачниками.
Эдену не понравилось, как он это сказал, особенно в отношении прекрасной мисс Стаффорд. Ее голубые глаза и светлые локоны так и стояли перед его внутренним взором...
– Мисс Стаффорд, – решил он заступиться за девушку, – не показалась мне такой уж простушкой.
Андервуд глянул на него с интересом, должно быть, прочем его, как открытую книгу.
– О нет, Грейс совсем не простушка, – согласился он живо, – скорее мечтательница и немного бунтарка. Но это не умаляет факта о том, что женщины склонны влюбляться в мужчин, вызывающих жалость. Запомните это, юный мой Эден, и учтите на будущее.
Эден подумал, что совет этот какой-то сомнительный, не из тех, что обычно дают взрослые люди, но, быть может, именно потому его стоило принять во внимание.
– Благодарю, – буркнул он, желая сменить разговор, – я это запомню. И глянув в окно: – Кажется, нас кто-то встречает...
Андервуд, тоже глянув в окно, молча кивнул:
– Это моя экономка, несравненная миссис Прайс.
Вслед за этим карета остановилась, и молодые люди, довольные, что могут размять затекшие ноги, вышли наружу. Миссис Прайс, между тем, пухленькая старушка в строгом платье серого цвета, выказывая все признаки едва сдерживаемого волнения, почти бросилась к Андервуду с такими словами:
– Мистер Андервуд, сэр, как же я рада, что вы, наконец-то, вернулись. Мы все очень о вас волновались!
– В самом деле? Весьма польщен, миссис Прайс.
Старушка едва ли уловила его беззлобный сарказм – Эден стал понимать, что он свойственен Андервуду, как некоторым свойственен насморк в дурную погоду или скверное настроение в дождь – и продолжала:
– О да, сэр, мы весьма волновались, – повторила она, – ведь здесь, у нас в Хартли, случилось нехорошее дело.
Андервуд замер на полушаге и обернулся к семенящей за ним экономке.
