Кади сидела с опущенной головой и до конца занятия не сделала ни единой пометки. Когда девяносто минут, отведенные под лекцию, истекли, сидящие рядом студенты активно загомонили. Кади же позволила потоку людей увлечь ее к выходу из аудитории.
Поверх гула раздался усиленный микрофоном голос профессора:
– Пожалуйста, студенты, пропустившие прошлый практический тест, подойдите ко мне перед уходом. Остальным спасибо и всего хорошего.
Кади выругалась себе под нос. Она на миг подумала проигнорировать просьбу, но и так уже пропустила контрольную. Не стоило еще больше усугублять ситуацию. Развернувшись против исходящего людского потока, Кади уныло побрела вниз по широким ступеням аудитории.
Когда она спустилась, профессор разговаривал с молодым человеком. Бернштейн похлопал парня по спине, сказав:
– Хорошо, удачи в пятницу, – и повернулся к Кади: – Вы – Каденс Арчер, верно?
– Да. Простите, что пропустила тест, я правда приболела в тот день. Я все исправлю на экзамене и в течение оставшегося семестра.
– На самом деле тест меня не волнует. Я позвал вас, потому что хотел узнать, как у вас дела.
– О, я уже совсем здорова, спасибо!
– Я не про болезнь. – Профессор Бернштейн с обеспокоенным видом снял гарнитуру. – На занятии вы казались расстроенной.
– О, я просто… – Кади пожала плечами: – Все в порядке. Просто была в корне не согласна с его трактовкой вопроса.
– Без шуток, парень повел себя как подонок.
Неожиданная прямота профессора заставила ее рассмеяться.
– У вас сейчас есть занятия? – спросил он.
– Эм, нет. Собиралась перекусить.
– У меня начинаются приемные часы на кафедре. Как вы смотрите на приглашение на обед у меня в кабинете? Обсудим пропущенный материал и всякое другое.
Кабинет профессора Бернштейна находился на четырнадцатом этаже Уильям-Джеймс-холла, самого высокого здания в кампусе, в нескольких минутах ходьбы от Научного центра. В нем было симпатично и современно, совсем не так, как в других зданиях Ярда. У стены, за широким столом из ясеня, стояли полированные хромированные книжные полки. Поверхность была пуста и чиста, с одного края стоял серебристо-белый моноблок компьютера. Из большого панорамного окна открывался захватывающий вид на кампус Гарварда. С этой высоты он казался тихим и неподвижным, как фотография в брошюре. Сказочный городок Новой Англии, с Мемориальным залом из красного кирпича рядом с шиферными крышами, увенчанными медными куполами, мраморными колоннами Уайденера за ними и белым шпилем Мемориальной церкви, торчащим сквозь коричневеющую осеннюю листву, словно крокус – весенний красавец, рожденный смертью.
– Присаживайтесь, – профессор приглашающе указал на два кубических кресла.
Они оказались куда удобнее, чем выглядели. Кади погрузилась в серую подушку, Бернштейн устроился напротив.
– Я понимаю, что такой большой лекторий создает впечатление обезличенности. Но я забочусь о своих студентах и представляю, как это может быть трудно, особенно после смерти брата.
У Кади вспыхнули скулы.
– Я не думала, что вы об этом знаете.
– Когда студент лишает себя жизни, эту потерю ощущает весь кампус, и как профессор психологии я обращаю на такие вещи особое внимание. Поэтому, когда я увидел вашу фамилию в верхней части списка, проверил, не родственники ли.
Кади рассматривала собственные ладони, задаваясь вопросом, сколько еще из ее профессоров поступили подобным образом.
– Сегодняшний диспут был особенно для вас тяжел.
– Он всколыхнул память. – Барабанная дробь в висках усилилась. – Очень сложно обсуждать что-то академически, когда это касается тебя лично.
– Разумеется. Однако я считаю, что ваш академический интерес к данной теме, несмотря на вашу историю или благодаря ей, совершенно естественен и здоров. Многие люди обращаются к предмету психологии для того, чтобы понять себя или семейные проблемы. Я был в том числе.
Кади подняла глаза.
Профессор Бернштейн наморщил лоб, лысая макушка блестела.
– Моя мать дважды пыталась покончить с собой. Первый раз, когда мне было девять, и второй, когда мне было двенадцать. После второй попытки она провела год в стационаре и, наконец, получила хорошую помощь. Так что сила психотерапии произвела на меня впечатление. Изначально я хотел стать клиническим психологом, думал, что хочу помогать людям. Хотя не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы догадаться – единственным человеком, которому я хотел помочь, была моя мать. – Профессор Бернштейн улыбнулся: – На определенном уровне, который я не вполне понимал, меня задевало, что это не я смог ее спасти. Мысль о том, что ей придется от меня уйти, чтобы поправиться. Логика маленького ребенка, что все имеет отношение к тебе. Но по мере того как я узнавал больше, получал некоторую терапию уже для самого себя, приобретал больше личного понимания, я научился отпускать фантазию о спасении и двигаться дальше. Заниматься тем, что делало меня счастливым, то есть учить. Но на осознание потребовалось время.
