Призраки Гарварда полностью

Кади пошла следом. Ей хотелось вспугнуть голубя, чтобы взлетел, показав, что может после того несчастного случая. Но птица лишь торопливо перебирала лапами, забирая влево и спеша вниз по внешней лестнице, куда они с Алексом его тогда отнесли.

– Ну же, приятель, давай взлетай.

Голубь притормозил у кустов перед Вигглсуорт-холлом, словно поджидая Кади. А когда она приблизилась, то, наконец, взлетел, направляясь к задней части Ламонта, мимо железных ворот и вниз по тропинке, которую Кади никогда раньше не замечала.

Густая листва вдоль тропинки мешала видеть, куда та вела, но Кади все равно пошла по ней и свернула на повороте. Опавшие желтые листья приглушенно шуршали, углублялась в заросли, шум кампуса и площади стихал где-то позади. Вскоре тропинка сменилась уютным огороженным садиком с солнечными часами в центре. Красный кирпич стен едва проступал под натиском буйно вьющегося плюща, перебросившего плети через верх ограды и доползавшего до изножья изогнутой скамьи, удобно устроившейся в кустах. То, что осталось от величественных кованых ворот на Масс-авеню, было огорожено стеной, так что с того места, где стояла Кади, виднелась только украшенная копьями корона. Остроконечная арка над воротами была так плотно увита плющом, что ее острые грани смягчались, а черный фонарь, казалось, висел на лозах, как диковинный плод.

Завеса расступалась лишь на передней низкой стене, открывая выгравированные слова: «В память о Томасе Дадли, губернаторе колонии Массачусетского залива», за которыми следовало длинное посвящение.

Покой и уединение этого места были так приятны, что Кади опустилась на скамью, глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Хорошо, нас здесь никто не увидит. – голос Билхи возник совсем рядом, она словно шептала у самого плеча. – Пора. Вы мне нужна.

– Ладно, я тут. Какой план?

– Сегодня я отведу Илая в церковь. Мы будем идти всю ночь.

– Что ты скажешь Холиоку, когда он заметит, что Илая нет?

– Никто в большом доме не заметил его рождения. Я слышала, что они уже поместили объявление в газету: «Негритянский ребенок, слишком маленький, чтобы работать, можно забрать бесплатно». Хозяин подумает, что кто-то просто откликнулся, и больше не будет об этом вспоминать.

– Сколько Илаю лет?

– Почти четыре. Я не знаю ни его день рождения, ни свой. Никто не записывал, когда родился мой ребенок, мое имя и уж тем более имя его отца. Единственное, что пишут про нас, – цена. Потому что считают, что мы никто. А никто может стать кем-то. И теперь мой ребенок станет другим.

– Ты не боишься, что Илай будет про тебя спрашивать?

– Илай не заговорит.

– Потому что ты ему так сказала? Он такой маленький, он сможет понять всю серьезность?

– Нет, он не говорит. Он все сносно понимает, хорошо слышит, но ни разу в жизни не произнес ни слова. До сих пор мне удавалось его защитить. Но когда он станет старше, его начнут бить за немоту. Хозяева хлещут почем зря, если недостаточно расторопно отвечаешь, так же как и за то, что говоришь без спроса. Люди считают, что Илай глупый. Я говорю – он слишком умный. Если бы вы видели то, что видел он, вы бы тоже молчали.

Кади даже думать о таком не хотела.

– Он нем, а значит, может не бояться выдать секрет.

Чернокожий ребенок-инвалид, рожденный в рабстве в тысяча семьсот шестьдесят пятом году. Кади не могла бы представить худшего стечения обстоятельств, но Билха нашла способ обернуть ситуацию в свою пользу. Ее материнская любовь была не только яростной, но и гениально продуманной. Но какова цена…