В ожидании того, когда приговор будет приведен в исполнение, отец Григорио и другие обреченные на смерть томились в тюрьме, расположенной под бывшим королевским дворцом, неподалеку от Плаца Майор. Франциск I пребывал здесь в XVI веке в плену, но на верхних этажах, прекрасно обставленных и уютных. Бывшего главного инквизитора и других монахов держали в подземной части тюрьмы, где кишели вши и водились крысы. Узники ждали здесь казни, точная дата которой оставалась неизвестной.
От силы через десять дней после встречи с Инес Лоренсо попал сюда благодаря пропуску, который он сам завел и собственноручно подписал, никому об этом не сообщив. Его провели в камеру отца Григорио, где тот лежал с закрытыми глазами в рясе доминиканца, превратившейся в лохмотья, на соломенном тюфяке, прямо на земляном полу. Охранник закрыл дверь камеры и оставил обоих наедине по знаку Лоренсо. Тот подошел к матрацу. Старый Григорио, о котором, казалось, позабыло время, приподнял свои веки, и Лоренсо узнал эти бледно-голубые глаза, снова устремленные на него. Прошло несколько безмолвных мгновений, а затем губы бывшего настоятеля приоткрылись, и он спросил:
— Уже пора?
— Нет, — только и ответил Лоренсо.
Последовала еще одна пауза. Напрашивался следующий вопрос: зачем же вы тогда пришли? Но старый монах его не задал. Ответ неизбежно должен был прозвучать, и не было нужды об этом спрашивать.
Касамарес молчал. Как ни странно, именно Лоренсо, человек, облеченный властью, выглядел смущенным. Он подождал несколько дней, прежде чем решиться на этот шаг, и теперь здесь, перед лицом своего бывшего духовника, прикованного к постели болезнью, перед этими голубыми глазами, казалось взирающими на всевозможные напасти нашего мира как на забавные мелочи по сравнению с вечностью, не находил слов. Казалось, что-то еще сохранилось от былой тайной связи этих двух людей, от их давней привязанности, даже если один из них несколько дней тому назад хладнокровно решил отправить старика в мир иной, где тот надеялся — по крайней мере, он в свое время это говорил и проповедовал — обрести другую жизнь, вечную и счастливую.
В конце концов Лоренсо сказал бывшему инквизитору, что пришел к нему не в качестве официального лица.
Григорио моргнул. Он уже это понял.
— Я хотел бы задать вам один личный вопрос.
— Да? — сказал лежащий на полу старец.
— Если раньше у какой-нибудь узницы в тюрьме Конгрегации в защиту вероучения рождался ребенок, что с ним происходило?
— С кем?
— С ребенком.
— Почему вы задали мне этот вопрос?
Лоренсо, которому было довольно трудно выразить свою мысль, пододвинул табурет и уселся рядом с соломенным тюфяком. Он заявил, что этот вопрос ничего не значит, что это такой же вопрос, как и другие.
— В таком случае, — произнес отец Григорио, — зачем меня об этом спрашивать?
Он хотел сказать: зачем вы так утруждали себя, зачем потратили столько времени, зачем явились сюда, чтобы спрашивать о каких-то глупостях? И старец, конечно, был прав.
Лоренсо осознавал свою оплошность. Внезапно он испытал едва ли не стыд перед лицом этого человека, уже неспособного двигаться и обреченного вскоре умереть, но столь часто являвшего ему когда-то пример здравомыслия, точности и умения владеть своим умом. Старый монах мог бы бросить ему в лицо множество упреков, обозвать его убийцей, проклясть или замкнуться в презрительном молчании.
Ничего подобного: он отвечал с очевидным безразличием и мягкой сдержанностью.
Лоренсо решил говорить просто и откровенно:
— Ответьте, — сказал он, — если можете. Вы наверняка знаете ответ.
— Этот ответ, как я полагаю, для вас важен?
— Да.
— Не идет ли речь о вашем ребенке?
— Отвечайте, — приказал Лоренсо.
Старец с явным усилием повернул голову, чтобы взглянуть Лоренсо в глаза, и спросил:
— Если я отвечу, вы сможете сохранить то, что осталось от моей жизни?
Лоренсо, вероятно, ожидавший подобной просьбы, но не знавший, в каком расположении духа он застанет своего бывшего духовника (непреклонное мужество, решительное хладнокровие или, напротив, как, пожалуй, в данном случае жалкое предсмертное малодушие) выждал секунд пять-шесть, прежде чем ответить:
— Да.
— Обещаете?
— Обещаю.
Легкая улыбка, казалось, промелькнула в уголках губ монаха, когда он задавал следующий вопрос:
— Могу ли я доверять… обезьяне?
Сперва Касамарес почувствовал подвох, словно речь шла о вербальной мести, как будто старик втянул его в разговор лишь для того, чтобы адресовать ему эти дерзкие обидные слова. Он вспомнил о былых диалектических ухищрениях, которым его некогда обучали и которые очень пригодились ему в политической карьере. Но, коль скоро это игра, состязание интеллектов, то, значит, он проиграл. Лоренсо это понимал. Он готов был встать с табурета и немедленно покинуть камеру.
И всё же он остался и даже решил ответить на едва заметную улыбку настоящей улыбкой. Лоренсо сказал:
— Да. Можете.
— Прежде, — продолжал отец Григорио, — вы поклялись бы на распятии. Чем вы можете поклясться сегодня?
