– Дорогая, быть человеком – не самое большое благо, особенно для заколдованной птицы… Возможно, ему лучше оставаться лебедем.
– А вы когда-нибудь станете лебедем?
– Дорогая, для человека стать лебедем – не самое большое благо…
– А наша дочь…
– Наша дочь родилась человеком и останется человеком, – твердо обещал Элиас.
– Но сами вы…
– Сам я преимущественно человек. Вас что-то смущает? – спросил Элиас.
– Но… кто ваши родители?
– Остановитесь!
– Не могу! – закричала герцогиня Брабантская. – Пусть я буду несчастна и покинута до конца дней моих, но герцогство должно быть в надежных руках! И никогда пусть не появится барон-чудовище, который обвинит нашу Иду в том, что она клятвопреступница, что ее родитель – какой-то лебедь или иное существо нечеловеческого зраку, и, следовательно, сама она не имеет прав на наследство.
– Вы в сознании задаете этот вопрос? – уточнил Элиас, став мрачным, как туча. Потому что ему послышалось, как где-то далеко в своем замке злобно хохочет герцогиня Клевская.
– Я в сознании… – пролепетала герцогиня Брабантская.
– В таком случае я объявлю об этом при всем народе, – сказал Элиас.
День был пасмурный, осенний, тучи висели низко. Ярко горели в воздухе флажки, пронзительно и гнусаво завыли трубы. Люди собрались, как на ристалище, и все вокруг напоминало тот день, когда герцогиня вышла в ожидании Божьего суда. На сей раз она была в красивом платье, с украшениями и в диадеме. Маленькая Ида стояла, прижавшись к матери, а герцог Брабантский вышел на середину ристалища. Только на ристалище этом не было противника – казалось, Элиас будет сражаться с собственной судьбой и заранее готов к поражению.
– Когда я стал вашим герцогом, было поставлено условие: не спрашивать, кто я и откуда, – начал Элиас. – Вам было предписано обращаться ко мне «ваша милость», «сир», «мой господин» и «супруг». – Он повернулся к герцогине. – Вчера эта клятва была нарушена, поэтому я вынужден вас покинуть.
– Но вы не можете! Нет! Не оставляйте нас! Вы уйдете, а кто будет нами править? – раздалось со всех сторон.
– Это уж ваше дело, кто будет вами править, – сказал Элиас. – Возможно, герцогиня за это время успела повзрослеть… Замуж она больше не выйдет, поскольку остается замужем за мной, так что узурпировать власть здесь никто не сможет. Надеюсь, она подыщет себе толкового советника… Теперь о том, что не давало вам всем покоя: кто я такой. Мое имя Элиас, мой отец – король франков, моя мать – лесная дева, мои братья – принцы, а самый младший мой брат…
Тут в воздухе зашумели крылья, прилетела стая лебедей, а по реке приплыла ладья, влекомая огромным белоснежным лебедем, который как будто светился в темном воздухе.
– Вот мой младший брат! – сказал Элиас. – Приплыл за мной. Это все мои племянники, – он поднял руку и показал на стаю. – Прощайте. Помните: Брабантские герцоги происходят из королевского рода, лебеди будут их вечными покровителями и защитниками, а Брабант, как я надеюсь, будет процветать до скончания века.
И одними губами прибавил:
– И назло герцогине Клевской.
Герцогиня Брабантская упала в обморок, маленькая Ида раскрыла рот и громко заревела, народ рыдал и бил кулаками в пыльную землю, но ничто не могло остановить хода судьбы: Элиас забрался в ладью, улегся на спину и уставился в низкое небо. Он думал о том, как бы вернуть человеческий облик своему младшему брату. Хотя, как он понимал, прожив половину жизни в обличии птицы, тот вряд ли станет обычным человеком. С другой стороны, так ли это важно для королевского сына? Ведь принцы от рождения не вполне обычные люди.
Альбертин не мог бы в точности сказать, когда все это началось, но с какого-то момента он постоянно слышал голоса. Голоса звучали то тише, то громче, порой они едва доносились, растворяясь в шорохе листвы, а порой так и впивались в уши и причиняли острую боль. Они бормотали на всяких языках – на гортанном еврейском, на стрекочущем греческом, на звучной латыни, они гнусавили и шепелявили, не поддаваясь расшифровке и раздражая рассудок. Наверняка в эту бессвязную речь замешалось еще несколько языков – возможно, вавилонский или арабский. Языки сплетались в причудливых сочетаниях, как ветви в чащобе, а потом словно бы расступались – и вот тут-то начинала отчетливо и властно звучать одна только латынь.
Несмотря на свою молодость, Альбертин был весьма учен, латынь была ему понятна, и это умножало его страдания. Истязавшие его слова, несомненно, состояли из латинских букв, но буквы эти были как бы рассыпаны и затем собраны в произвольном порядке. Они словно превратились в шипы и колючки и язвили разум сразу со всех сторон.
Альбертин морщил лицо, мотал головой, чесался, ерзал – места себе не находил, но что бы он ни делал, как бы ни пристраивался в поисках удобного положения – все без толку. Свербит в голове, и все тут! И бежать некуда – от своей головы человеку далеко не убежать, хотя некоторые, конечно, пытались.
