Воспоминания прервали стук и голос сестры, доносящийся из коридора. Лейя повернула ключ и запустила ее внутрь. В свои пятнадцать Марьяна выглядела худой и бледной до болезненности, хотя недугами не страдала. Стрелки показывали половину десятого вечера, как правило, в такой час они уже находились в кроватях.
— Скажи честно, Арья, ты страдаешь бессонницей?
Та пожала плечами.
— Сплю, как обычно.
— Минувшей ночью я слышала скрип половиц в твоей комнате и это не впервые, — Лейя четко уловила гулкий стук, напоминающий шаги человека.
— Это ветер, сестра. Просто ветер.
Хм. Мерещится всякое. Точно сквозняки разгулялись.
И все же младшая Сойлер становилась все более замкнутой и хмурой. Порой оживала, даже улыбалась. После, снова садилась тренькать на клавикордах. Именно тренькать. Веселых мелодий и цельных композиций инструмент не издавал давно — давно, подчиняясь велению рук и эмоциональному настрою девушки.
— Вот, возьми, — она протянула пачку газет. — Отец велел передать тебе «Вестник Истерроса».
Хрип. Отчаянный, надрывный вдох и хаотичное мелькание желтых точек перед глазами. Ощущение мокрой, ледяной, но все — таки живой кожи. Парализующе — саднящая боль в гортани, мышцах, связках и ребрах. Стоп! Разве мертвые чувствуют? Или я в конец спятил, окруженный кромешной тьмой каменного мешка, пробирающего до мозга костей своим первозданным холодом?
Лязг зубов. Где я? Там, за чертой, куда ты отправил меня, отец, или…на тонкой границе между мирами?
Попытка повернуть голову в сторону закончилась тошнотворным головокружением и упорным желанием сглотнуть застрявший в горле ком. Изнывая от трещин — разрывов всего существа, сменил положение. Зрение постепенно настраивалось и теперь, кое — как перевернувшись со спины на бок, различил в темном проеме кирпичной кладки решетку окна. Тюремная камера. Значит, дверь в стене напротив, и она заперта.
Живой. Откинулся назад, коснувшись лопатками грязной плиты заиндевевшего пола и прикрыл веки.
И вот, я словно лечу, провалившись в черную пустоту зияющей тьмы бесконечного пространства. Так и лежал без мыслей и ощущений. Просто дышал, восстанавливаясь после пережитой почти что смерти от асфиксии.
Протяжные скрипы ржавого засова и дверь отворилась. Мне не нужно заранее объявлять — кто решил посетить промозглый подвал. Резко бросает в жар. Я уже чую облако удушливой тени приближающегося отца покалыванием и липкой испариной на коже.
Отец. ЗДЕСЬ ОТЕЦ. ОН ПРИШЕЛ.
Облик расплывчат, едва угадываю очертания проступившей сквозь тьму невысокой фигуры, застывшей где — то в полуярде у самых кончиков прядей волос, растрепанных и слипшихся от крови.
«Что ему нужно? И почему я до сих пор не мертв?»
— Веревка «оборвалась».
Дерр не утратил умения «читать» мои мысли. Последнее слово нарочито выделено тональной окраской особой важности. Конечно, таких случайностей не бывает. Только тебе и подвластно решать — кому жить, кому умереть, а кому… дышать вновь!
А ведь я уже простился с жизнью, смирился с судьбой и приготовился к смерти. И ты вернул обратно из небытия — легко, играючи, без особых усилий! Идеальное воплощение трюкового номера опытным акробатом.
Насмешка. Он здесь, чтобы поиздеваться. Явить свое могущество во всей красе. Собравшись силами, все — таки сел, прислонившись к холодной стене. Забавно. Сейчас я впервые за много лет, позволил себе сидеть в его присутствии, правда, мое положение обуславливалось стечением обстоятельств и слабым состоянием, нежели превосходством. Но все же.
— Ты просто выпал из реальности на короткое время, о'Майли.
Ну да, что — то припоминаю. Ушиб в районе затылка свидетельствовал о крепком ударе при падении с деревянного помоста высотой футов тридцать. Коснулся головы — рана уже затянулась и подсохла клейкой, тоненькой корочкой. Кости черепа целы, мозги на месте, но есть сотрясение. А шея липкая от сала, которым смазали веревку для лучшего скольжения.
— Зачем… пришел? — голос осипший, с надрывом после удушья.
Леденящие нотки царапнули противным скрежетом по ослабленному слуху, отдавая пульсацией в висках.
— Ни одно живое существо в Истерросе не должно забывать чьей воле живет, а также, из чьей прихоти сдохнет по щелчку пальцев.
Ясно. Демонстрация силы и власти — квинтэссенция его бытия.
"Народ можно удержать только властью и страхом! Чем больше власти, тем меньше человеческого в правителе!" — любил неустанно повторять он и, следуя указанной формуле, усердно вытравлял из себя все человеческое: гуманность, отзывчивость, чуткость.
— Так я прощен? Или этот фарс — часть бесконечной игры в невидимый переход от жизни к смерти?
— Элемент воспитания, — ответил император совершенно ровным тоном бесстрастного Палача, неспешно прохаживаясь по периметру подвала. — Полагаю, урок ты усвоил осознал допущенные ошибки. Что ж, теперь предоставлю право загладить свою вину.
