— Жидовские прохиндеи, несущие яд — лютеранства", — определенно у папы в тот день болел зуб, иль его любовницу жандармы в очередной раз уволокли тискать в участок. Я знал одного субчика, кто похвалялся, что переспал со всеми "барышнями", обещая им в ином случае — знакомство с Госпожой Гильотиной. Благородные дамы поголовно предпочли знакомство с "господином из штанов" якобинца — сей веселухе. Ах, сии милые дамы…
Тут кардинал делла Дженга, коему кардинал Фрескобальди всю дорогу делал разные знаки, наконец вставил слово в сей разговор:
— Господа, оставим бесплодные споры. Милорд Бенкендорф сдружился с хорватами и сим доказал, что открыт к диалогу и голосу разума. У нас есть общий враг — "просветители" и мы должны заняться вопросами восстановления Веры во Франции, а уж потом — все прочее. Не так ли — Ваше Святейшество?
Папа потихоньку взял себя в руки, — немудрено — все злейшие враги Бонапарта были лютеранами, иль — православными, католиками же из них можно считать лишь — австрийцев, но вот австрийскую армию в счет брать не следовало. По крайней мере — на поле боя.
Главной проблемой Престола в сих обстоятельствах было то, что якобинцы ни в грош не ставили власть Вечного Города и унижали папу, чем могли. Враги ж Бонапарта и союзники Папы — все, как один, были — враги католической церкви. Папистам было непросто на сей Войне!
Уже вполне смирным тоном папа спросил меня:
— Коль случится большая Война, чью сторону примет Рига?
Я, не задумываясь, отвечал:
— Сторону России и Пруссии. В Пруссии остались родственники большинства из рижан, в России — наши гешефты. Если Россия проиграет эту Войну, мы все можем строем идти на паперть. Если же мы дадим в обиду Пруссию, прадеды наши перевернутся в гробах и проклянут потомков, не пришедших на помощь братьям своим.
— Но вы дружны с юным Дибичем?
— Мы уважаем и дополняем друга друга в командованьи.
— Если вашим хорватам придется драться с православными сербами? Что тогда?
Я вскинул руку в хорватском приветствии и выкрикнул:
— На Белград! Смерть туркам, смерть сербам!
Понтифик внимательно выслушал меня, пытаясь уловить на моем лице хоть гран фальши, но я отвечал с чистым сердцем, так что прелат милостиво кивнул головой и протянул руку для поцелуя. В следующую минуту он уже вышел из комнатенки, а за ним последовал делла Дженга. Фрескобальди же спросил у меня:
— Почему вы не готовы поддержать Бонапарта, даже несмотря на Кодекс, в коем особо оговорены привилегии для евреев?
— Я не вижу там привилегий. Там всего лишь нет статей ущемляющих моих Братьев. Только лишь и всего. И как вы слышали, — мы не готовы воевать с Францией, или каким-либо образом желать ей зла. Речь лишь о том, что мы готовы защищать целостность России и Пруссии перед лицом любой внешней агрессии.
Если бы Бонапарт выказал себя — по-настоящему мудрым правителем, он смог бы обуздать аппетиты своего быдла. Добился он уж немалого, — пора и Честь знать.
Якобинцы, разрушая существующий рынок, не предлагают ничего нам взамен. Их нувориши не умеют торговать и не хотят учиться сему, — зато за последние пять лет сии умники реквизировали товаров на три миллиона гульденов — лишь у нашей семьи. При сем они говорят, что это было сделано в пользу трудового народа, но реально деньги пошли в карман казнокрадам. Спросите у графа Фуше — он подтвердит мои обвинения!
В первый миг Фрескобальди застыл, навроде соляного столпа, министр же внутренних дел Наполеоновской Франции — "Лионский мясник" граф Фуше, одобрительно пару раз хлопнул в ладоши и почти небрежно спросил:
— Мне рассказывали о Ваших талантах, но я хотел убедиться во всем самолично. Как вы разглядели меня в этакой темноте? Ведь вы — без очков, с "Ливонскою слепотой", при вашей-то близорукости!
Каюсь, я — покраснел. Я жестоко "посадил" мое зрение еще в годы учения в Дерпте, но не любил носить очков, ибо это не слишком способствовало моим амурным успехам. Я всегда гордился тем, что могу заставить себя не щуриться и думал, что моя близорукость никому не заметна.
Я даже осмелился выяснить, — откуда Фуше стало известно про мою близорукость. На это француз со смехом отвечал:
— Я не знал до самого недавнего времени. Я слыхал о вашей миссии в Китае и пристрастии к гашишу, кое вы могли получить лишь на Кавказе. Забавный парадокс. Я люблю парадоксы — они дают пищу для моему уму.
— Как вы решили его?
— Я верю лишь фактам — вы курите опий и анашу, и хоть знаете немного китайский, но у меня нет свидетелей, которые видели бы вас в Пекине. Из этого я уже сделал свой вывод. Где были Вы, Бенкендорф? Почему сие надо скрывать? Ваше алиби создается на самом верху, а меня очень интересуют люди с протекцией при дворе! Итак?
— Учился курить анашу", — Фуше при этом ответе заразительно рассмеялся и, похлопав меня по плечу, сказал, многозначительно подмигивая при этом:
