Странно, — вот сейчас написал "дойдем до наших", а потом — "сдам на руки русскому офицеру" и поймал себя на мысли, что все так и было. Я шел на соединение с "нашими", а ждал встречи с "русскими". Такое вот — раздвоение сознания.
Я долго думал, что ответить величайшему полководцу:
— Мой корпус был смешанным. Мои армяне с грузинами возвращали русским Долг Чести, мон Сир. Я был их командиром, и хоть не думал воевать с Францией, но шел… За компанию.
Бонапарт долго смотрел на меня, а потом спросил с еле заметным сочувствием в голосе:
— И велика ли была Ваша компания?
— Четыре тысячи штыков, тысяча сабель. Альпенкорпус.
— Не помню, чтобы у русских был альпенкорпус.
— После Аустерлица — не было.
— И сколько же осталось… в Вашей компании? После.
— Триста человек. Но это после того, как умерли все тяжелые.
Император прикрыл глаза и с болью в голосе прошептал:
— Боже мой… Пять тысяч… За компанию!" — он не стал говорить мне о том, что ему жаль, или о том — какие хорошие это были солдаты. На моей щеке еще пылал свежий шрам — памятка о Фридлянде и мы оба не сомневались, что случись нам встретиться месяцем раньше — для кого-то из нас эта встреча была бы последней.
Знаете, пока не остыла кровь в жилах, самый хороший враг — враг покойный и моему собеседнику явно доставило удовольствие, что из пяти тысяч врагов, промчавшихся через Альпы за сорок дней в живых остался — сущий пшик, да и только. Но было в его словах и что-то еще. Нечто из того, что делает солдат всех стран и народов — невольными Братьями по Цеху. Какая-то затаенная боль, тень какого-то — уважения, что ли.
С того дня мы стали… Нет, мы остались врагами — вплоть до смерти моего визави, но он сразу же принял меня — как русского, в свою свиту и… Мы с ним всегда уважали друг друга, потому что видели в собеседнике такого же, как и сам — "в сапогах", способного отправиться на край света на верную смерть. Лишь бы — помереть в хорошей компании. А сие — дорогого стоит.
Что любопытно, — в ходе самого Аустерлица мой корпус не потерял ни одного человека. Да и неудивительно, — мы соединились с русской армией 18 ноября и прибыли — просто совсем никакие.
Поэтому нас тут же определили в глубокий тыл на попечение князя Толстого. Мы заняли казармы его корпуса, корпус же милейшего князя стал выдвигаться к Праценским высотам, тем самым, где и произошла главная катастрофа. Так что 20 ноября — в день Аустерлица мой корпус стирал белье, принимал баню, стригся и всячески "чистил перышки". Мы и думать не знали, что самое страшное сражение той войны начнут без нас! Ведь мы совершили такой ужасный переход, чтобы успеть к нему!
Причины же, по коим был Аустерлиц, — самые неожиданные. Оказывается, Кутузов все это время, отступая, ждал, что к нему выйдут на соединение Итальянская армия эрцгерцога Карла и Тирольская — эрцгерцога Иоанна. Вместе с нашим появлением вечером 17 ноября этим надеждам было суждено развеяться, как дым. Я опережал Карла на двенадцать дневных переходов, а Иоанна — и того больше. Бонапарт же буквально "висел на пятках" отступающей русской армии.
В создавшейся ситуации было два выхода, — отступать еще дальше и выйти из пределов Австрии в нейтральную Пруссию, или дать решительный бой в "усеченном составе". Мудрый Кутузов склонялся к тому, чтоб отступить, Государь требовал боя.
Кутузов уверял, что сие сражение кончится для нас худом, у Государя были свои аргументы. Он так кричал на командующего:
— Вы что, издеваетесь надо мной! Наша армия пришла в Австрию, всех тут обокрала, ограбила, переспала со всеми чешками, да мадьярками и теперь, поджав хвост, убирается в Пруссию?! А зачем мы сюда вообще приходили?!
Вы клялись мне, что дадите сражение на баварской границе — где оно?! Перед вами был один корпус Мортье, вы ж уверяли меня, что перед вами — вся французская армия! Когда выяснилось, что Бонапарт в то время бил Макка, вы сказали, что теперь-то уж он — весь перед нами, хотя там был один лишь Мюрат! Потом вы обвиняли австрийцев, что они уводят свои войска от вас, когда вы уж совсем готовы дать — генеральное сражение, а выяснилось, что австрийцы шли на помощь Вене, на кою обрушился весь Бонапарт, когда перед вами стоял один лишь Даву! Вы хоть раз в вашей вонючей жизни — можете взять ответственность на себя?!
Вы прославились под началом Румянцева, а затем облили его грязью и переметнулись к Суворову. Суворов сделал вас своим заместителем, но вы не последовали за ним на смерть в Альпы, отсидевшись в столице! Да как вам не стыдно — в очередной раз разграбить целую страну и опять бежать домой прятаться за печью! Вы — ничтожество! Жалкое, трусливое, одноглазое, вороватое ничтожество! Извольте завтра же дать бой Бонапарту!
Как видите, — у Государя были причины для гнева, но и у Кутузова были причины оправдываться. Извините за подробность, но он принимал армию только в августе того года и за каких-то два месяца попросту даже — не успел познакомиться со всеми старшими офицерами, вверенной ему армии! А тут ему предлагают устроить — генеральное сражение!!!
