Я всегда поражался, как до хрипоты спорили братья Раевские практически обо всем, как ругались они и даже — хватали друг друга за грудки… А потом шли вместе пить чай и воспитывать детей и племянников. Они говорили между собой:
— Пусть дети слушают и рассудят — кто прав. Мы — оба за Правду и желаем, как — лучше!
Да… Это — не все. Попытки использовать "хлорный" порох пусть и не по прямому его назначению продолжались и после Победы. Под мои "патронатом" в Дерпте стала работать "Комиссия по порохам", в кою вошли весьма многие — от старшего Гесса со старшим Тотлебеном, до шведа Гадолина, немца Вольфрама (этот — эпистолярно) и ваших покорных слуг — Бенкендорфа с Раевским.
В ту пору казалось, что с нашей Победой мы пришли в Новый Мир — без Крови и Войн… Уже через пару лет из Комиссии выделилась "группа редких металлов", коя в годы Войны создала рецепт "хлорной бронзы". Некое время они работали тайно и с этим связаны проблемы авторства: тот же Вольфрам открыл свой металл раньше Тангстена, но по согласию меж русским и прусским штабами не публиковался об этом. На двадцать лет задержались публикации великого Гадолина…
Мне кажется, что мы вступаем в странную пору, — когда о все более великих открытиях будет узнавать все меньше людей… Иной раз — позавидуешь ученым Средневековья, — они же все знали! А тут — иной раз выдумываешь что-то этакое, что уже сто раз придумано… А такие, как я — еще и руки-ноги повыдергают, чтоб ты этого не придумал, да не сравнялся в том — с их Империей!
Второй группой стало "отделение порохов". Его возглавил Ваня Тотлебен. Выяснилось, что даже "черный порох" горит иной раз по-разному, — в зависимости от типа селитры. Стали заниматься селитрой и вскоре началось производство "селитры нового типа" — на основе аммония.
"Аммонийные" пороха (в отличье от черных) дают гораздо большую дробящую силу и Ваня предложил их использовать в качестве начинки для ядер. (В ходе подавления Восстания в Польше нами впервые были применены "осколочные фугасы" — на базе аммонийной селитры.) Впрочем, для такой цели "аммонийные пороха" слишком капризны и требуют много "восстановителя" — например, той же нефти. Во время одного из таких испытаний заряд сработал не вовремя и…
Я принес в дом Тотлебенов одну лишь фуражку… Ванина жена так и осела, увидев ее, а сын его и Наследник молча взял фуражку отца и хрипло сказал:
— Я говорил, я просил его… Шутки с порохом, — те ж игры с Нечистым. Добром они не кончаются…
Я еще тогда рассмеялся и удивился:
— Но ты ж ведь и сам — хотел стать таким, как отец! Ты же этому учишься!" — а юный Эдик Тотлебен с горечью отвечал:
— Нас учат взрывать мосты, дамбы и пирсы. Я сам только что сдал все экзамены по мостостроению и доподлинно знаю, — где "сердце любого моста". А теперь представьте себе, что давеча я пришел на учебный мосток, стал вязать там заряды и чувствую — он, как — живой… У него и вправду есть Сердце. У него и вправду — Душа! А я — все равно, что — Палач…
Пришел домой, рассказал все отцу… Он еще рассмеялся, задумался и сказал, — "Вот приеду с очередных испытаний, тогда и обсудим. Может быть тебе не стоит быть взрывником…" Обсудили… Это все равно что — Перст Божий!
Меня будто холодом обдало. Не верю я в этакое… Точнее, — Верю всем Сердцем, что этакое — неспроста!
Может и вправду: мосты с крепостями — живые? Может и они испытывают такую же боль, как и мы? И им (как и нам!) сводит Сердце, когда они видят людей с пороховыми зарядами?!
Может быть, — Господь через Эдика пытался достучаться до Ваниного сознания… Предупредить его. Остеречь. Не знаю…
Только я сразу же перевел Эдика из взрывников на курс инженерной фортификации. Господь дважды — на повторяет!
Я вышел из лазарета Ларре в ноябре 1807 года и нам в посольстве выделили комнату в "секретарском гареме.
В первый же вечер к нам постучали и на пороге появился молодой человек смазливой наружности и весьма томного вида:
— Владимиг Нессельгоде — к вашим услугам", — и уставился на меня с таким видом, будто я задолжал десять рублей и уж сто лет, как не отдал.
Я мог бы многое рассказать о милом Несселе, но это уж сделано Грибоедовым. Нужно лишь догадаться, что описано общество не московское, но столичное — и все сразу становится на места. Нессель выведен, как Молчалин, и этим — все сказано.
Но при первом знакомстве с сей гремучей смесью лакейского хамства и не менее рабской угодливости, я был так потрясен, что даже не мог в первую минуту прийти в себя. Я так растерялся, что предложил ему выпить. На это он, не моргнув глазом, ответил:
— Я человек — взглядов самых умегенных и потому — не пью.
Через пару лет чертов Нессель, став полномочным послом, издаст свой знаменитый циркуляр, осуждающий пьянство и "предосудительное". Как-то, "незаконные половые связи с местными обывателями, азартные игры на деньги и нарушение пристойности и благочиния в пределах посольства", — я постарался соблюсти дух сего документа и словесные обороты. Общий же восторг в сем циркуляре вызывали слова, — "отныне девизами дипломатии должны стать Умеренность и Аккуратность.
