— Изволь. Моя карта — Пиковый Туз!" — и сел метать. Скажу откровенно, — я взял "Туза" именно потому, что в сих делах ни один не решится связать с ним Судьбы. (И стало быть, — я заранее вложил его под колоду.)
В общем, сидим — мечем. Вот уж колода наполовину сошла, все возбудились, делают ставки, а у Саши второй пот с лица сходит и смотрит он на колоду, что кролик на пасть удава.
Осталось карт десять, мне самому уж жарко и не по себе, — я даже стал сомневаться — как именно я сложил последних две карты, а народ уж неистовствует: Орлов бьется с Кутузовым на десять тысяч, Уваров требует прекратить сие издевательство, Дубельт смеется уже истерически, приговаривая, что дурак Чернышев, что сел со мной метать карту. Даже если колода мной "не заряжена" — Фортуна всегда на моей стороне.
А на Чернышева смотреть невозможно, — глаза у него, как у дохнущей с боли собаки. Короче, — у публики ататуй.
И вот — осталось две карты, я их медленно так шевелю в руках, будто думаю о чем-то своем девичьем, а тишина, — пролети муха — за версту слышно. Потом я поднимаю предпоследнюю карту, показываю ее обществу, а потом бросаю на стол:
— Туз выиграл! Дама Ваша — убита!" — и тут же с грохотом припечатываю выпавшую карту всей пятерней и пристально смотрю Чернышеву прямо в глаза. Тот силится что-то сказать, из горла его вырывается какой-то сдавленный писк, он с усилием пытается вдохнуть воздуху, но с этим — никак и он багровеет от ужасной натуги.
Его тут же бьют по спине, кто-то дает воды, он с жадностью пьет, потом вдруг пробкой вскакивает со своего места, хватает черную папку и стрелой вылетает из нашей комнаты. А из-за двери слышно, как его жестоко рвет по дороге…
Общее нервное напряжение таково, что мы сами не можем слова сказать, потом Орлов первым приходит в себя, открывает очередной штоф и мы все хлопаем по маленькой без закуски. И вот только после всего, когда все чуть отдышались, Сережа Уваров вдруг с ужасом смотрит на стол и, хватаясь за сердце:
— Господа, но это же — Дама! Червонная Дама!
Все, как круглые идиоты, смотрят на стол на Червонную Даму и не могут поверить глазам. Я, честно говоря, тоже так увлекся эмоцией, что сам удивился — откуда тут Дама, хоть и сам подложил ее перед сдачей — поверх Туза.
Тут я разлил друзьям по второй и заметил:
— Ну, — Дама… Какая разница? Папку-то он уже — взял!
Заспорили, и я, прекращая концерт, стукнул тут по столу:
— Братцы, о чем спор? Если мы дадим Саше Право всех миловать — сии якобинцы веревки из него станут вить! Вы же сами все видели!
(Через десять лет после того Крещенского вечера я прочел "Пиковую Даму". Я спросил еще у поэта — почему именно такой конец у его повести? Ведь в жизни все было — не так.
На что поэт отвечал, что он, видите ли, хотел описать — чем это, по его мнению — должно было кончиться.
Тогда я спросил его, — понимает ли он — подоплеку этого дела? Пушкин смутился и я пояснил:
— Я — Сашин напарник. Мне ли не знать тайных страстей его Сердца? Я нарочно спросил у него, — хочет ли он проявить свою страсть открыто?
Он задумался и ответил, что это было бы — ему неприлично.
Тогда я предложил ему сделать фарс — для публики. Ведь весь мир для Братьев, — это — мы, и все прочие.
Мы оба знали, что в итоге я должен сделать для него так, чтоб он не имел право миловать. И мог мучить — Во Славу Божию. Мы ж оба знаем друг друга не хуже — облупленных. Но…
Я нарочно выбросил ему Даму. Я — реббе. Я обязан в последний раз дать несчастному Шанс, чтоб уберечь его от Пути Зла… И я взял Грех — на себя, дав ему Выбор: пойти за Глазами по пути Исправления, иль поверить Слуху и Загубить свою Душу.
Он прекрасно понял свой Выбор. И его рвало и тошнило на лестнице потому, что он знал — кому он теперь служит и кому — Служу я. И что нам теперь — вечно следить друг за другом, ибо у нас — разные Хозяева.
Он — не хотел этого. Я — тоже. Ведь мы с ним — напарники…
Пушкин с ужасом выслушал мою исповедь. Потом его затрясло и он прошептал:
— Но почему… Почему Вы допустили для Вашего ж Друга сей Выбор? Зачем Вы сами толкнули его на край бездны? Ведь Вы ж — еврейский Учитель?! Разве Вам не страшна гибель кого-нибудь из Вашей Паствы?
Я долго смотрел на поэта, а потом… Я не знал, как с ним говорить. Это все равно, что слепому расписывать прелести Сикстинской Мадонны…
— Ты — не понял. Я — не Пастырь и не Учитель. Я — реббе. Я не имею Права влиять на Выбор. Ибо Выбор — веление чьей-то Души, как я могу Взять чью-то Душу? Если бы я Выбрал за Сашу, я загубил бы его сто раз вернее, чем… Я… Я — не христианин.
Я не верю в то, что Любовь — так, как вы ее понимаете, хоть сколько-нибудь спасет Мир. Иначе в Мире не было б столько Зла… Зло ж возникает по Выбору чьих-нибудь Душ. И даже если я, иль кто другой — лишит сии Души их Выбора (как сему учил Ваш Христос) — Зло уже не исчезнет. Оно родилось от того, что…
Все, что я мог сделать для Саши — дать ему Зеркало, в коем он увидал свою Душу. И она ему — не понравилась…
