Ну, и, разумеется, новеньким тоже захотелось о многом узнать, и я рассказал им про Оковский лес, на краю коего есть крохотная Москва, и коий непроходим для конницы.
И о том, как людей засасывает в трясину, — во Франции ведь нет таких ужасов. То есть — болота-то есть, но не в двести верст длиной, и в сто шириной. И еще во Франции нету таких комаров, что вьются над сими болотами. А кроме комаров, да клюквы на тех болотах жрать нечего, так что если война пойдет в Белоруссии, — всем суждено сдохнуть с голоду в ее угрюмых лесах.
Да скажите Спасибо, — чрез сии топи вы не можете прийти к нам, а мы — к вам. И неизвестно, — что для вас лучше.
А ежели идти чрез хлебную, да сальную Украину, придете вы на Дон, да Кубань. Где и будете искать, да ловить местных казаков. Чтоб водички попить. А казака в той степи только пуля догонит. Русь же — за Белоруссией. А меж Украиной и Белоруссией дорог нет — лишь болота.
Однажды двери в мою камеру распахнулись и на пороге возник сам Фуше. Его вертухаи немедля ретировались и граф подсел к моему ложу.
Я лишь развел руками с извинением в голосе:
— Простите, что не могу встать, как подобает пред старшим по чину и возрасту. Ларре запретил мне даже сидеть, так что и утку мне приносят монашки.
Граф небрежно отмахнулся от моих слов:
— Это — неважно. Привыкайте пред вечной постелью. Вы — хуже Чумы. Она губит лишь тело, Вы — Душу. Вас расстреляют.
Я, рассмеявшись, хоть и сдавило сердце, воскликнул:
— Не берите в голову. Правда — мерило Добра и Зла. И коль мне суждено умереть, — мы победим ваше воинство, ибо вы убиваете меня за то, что я Прав.
Граф долго и пристально смотрел мне в глаза, а потом лицо его предательски дрогнуло и я с изумлением обнаружил, что всесильному и всезнающему графу — страшно. Он и не скрывал своего замешательства, но еле слышно шепнул:
— Расскажите мне про — Россию.
Не помню, сколько и о чем я ему рассказал. Два раза к нам приходили и вставляли новые свечи взамен сгоревших. Граф сидел в глубине комнаты и будто спал с открытыми глазами, а я рассказывал о Даугаве, об Оковском лесу, о вершинах Кавказа и степях Поволжья. Я не умею врать и рассказывал лишь то, что видал собственными глазами. Сдается мне, что и француз увидал Россию, как она есть, и пришел в ужас от безумия, на кое решилась ничтожная Франция.
В конце он встал, сгорбившийся и видимым образом постаревший на многие годы, и хрипло сказал:
— Я читал донесения сторожей и не верил ни одному слову. Простите мне сие заблуждение.
У меня новости. Ваша матушка задержала всех наших и хочет их обменять. Всех — на Вас одного. Теперь я — соглашусь…
Ровно через неделю после визита Фуше в мою палату вошел мэтр Тибо (лучший следователь по уголовным делам тогдашней Франции), — его "сосватал" мне сам Луи Бонапарт. Корсиканский клан поверить не мог в случившееся и объяснял дело древней враждой фон Шеллингов с Габсбургами. Надо знать историю Корсики, чтобы понять, — насколько корсиканцы не любят австрийцев. Даже мой арест "с поличным" лишь подлил масла в костер этой ненависти.
Мэтр Тибо помог вынести кровать в операционный зал клиники. Там уже собралось много народу, — при виде меня воцарилась кладбищенская тишина. Потом в залу в сопровождении двух жандармов ввели мою австриячку. Урожденная княгиня Эстерхази была посажена напротив моей постели, а мэтр Тибо встал меж нами и произнес:
— Ваша Светлость, я предупреждал Вас о том, что обстоятельства сего дела не позволяют нам характеризовать Вас ни как свидетельницу, ни как участницу сего преступления. Готовы ли вы подтвердить Ваши показания в присутствии народных свидетелей? Не вступит ли это в противоречие с Вашей Честью и не навлечет ли сие неодобрения Вашей семьи?
Австриячка, бледная как мел (все ее конопушки, словно золотые искорки проступили на посерелом лице), коротко кивнула в ответ и еле слышно промолвила:
— У падшей женщины — нет Чести… Я готова подтвердить все мои показания.
Мэтр Тибо тут же подвинул стул ближе к допрашиваемой и, садясь рядом и по-отечески кладя руку на ее подрагивающие "от нервов" ладони, спросил:
— Хорошо. Вы когда-нибудь — были счастливы?" — у секретарей от изумления поднялись было брови, но Тибо свободной рукой сделал знак, (пишите, пишите!).
Женщина долго молчала и сидела, как мертвая, будто не слыша вопроса, а потом слабо улыбнулась и прошептала:
— Да, разумеется… В детстве я была не слишком заметной девочкой и даже после дебюта, — юноши не сразу замечали меня… Некоторые ухаживали, но я знала, что им по нраву не я, но мой род. Это было — не то…
Потом появился Франц. Он был малого роста и очень стеснялся показаться со мной, — я вымахала выше него на целую голову. Он так смущался, что… я забыла мою стеснительность и мы… Мы были с ним самими собой.
Да, я была счастлива. Он был маленьким, но очень крепким — любил во время танцев поднять меня на руки и кружить по залу среди прочих пар. Все пугались и подруги визжали, но я не боялась, — Франц ни за что не уронил бы меня…
Я была счастлива! Целых восемь месяцев… А потом наступила Война и ко мне пришла похоронка…
Его убили. Прямо в Вене…
