"Простите мне сию глупость! Обознался… Верно, не были Вы под Аустерлицем. Ведь Вы еще живы, — не так ли?" — я стояла окаменелая вся, а внутри меня все кричало: "Ну добей же его!".
И Бенкендорф, одарив нас еще более теплой улыбкой, как бы прочел мою мысль:
"Да я смотрю, вы и теперь недурно выглядите. Небось опять к нам из Праги?! Там — чудный воздух!" — лицо муженька посерело, — он и вправду был в Праге в день Ваграма. Потому и остался жив. В отличье от прочих.
Он, не в силах более сносить столь изощренной издевки, немедля ретировался, а русский спросил у меня:
"Тур вальса?"
Я пожала плечами, но одна из дам еле слышно шепнула:
"Как хозяйка бала, Вы должны подать пример…"
Да, я — была счастлива. Впервые нашелся человек, с коим я оплакала Франца, и сие не было оскорблением для его Памяти. Мой муж умер Честным, а только Честные смеют оплакивать Честных. Прямо с бала мы поехали в русскую церковь, раз уж наша была осквернена празднествами в честь убийцы моего мужа. Там я молилась, и затеплила свечку за упокой души любимого моего, а Саша стоял и обнимал меня, и шептал слова утешения. Потом он увез меня домой и я впервые за долгие годы уснула — покойно.
На другое утро я открыла глаза с первыми лучами зимнего солнца. В отличие от моей спальни в сей комнате были тонкие и светлые занавеси, и солнце легко наполнило собой все мое естество. В ту ночь Саша не был со мной, но я понимала, что репутация моя подмочена безвозвратно. И я ничуть не жалела — словно камень упал с души. Мысли о Смерти, иль монастыре теперь казались мне пошлыми. Там, в церкви, Саша сказал:
"Можно умереть, можно уморить себя Постом и Молитвой, но не есть ли это — Предательство? Вы ненавидите мужа за то, что он не нашел в себе силы драться. Но стоит ли замечать соринку в его глазу, не видя бревна в своем собственном?!"
Словно живительный огонь зажегся во мне. Или я не — Эстерхази?! Или кровь предков — скисла у меня в жилах?! Или неведомо мне слово Чести?
На меня теперь говорят, что я этой связью предала семью — фон Шеллинги заклятые враги нашего дома. Нисколько.
Мне нужно было стать сильной. Ощутить себя женщиной! Делить кусок хлеба, кров и постель с истинным бароном Крови, дабы вспомнить все, что когда-то было в Крови и моего Рода и теперь забылось под Париками, да Пудрой!
Вы хотите знать, — знала ли я, что Саша — русский шпион?! Я не сомневалась! И я делала все, чтобы он получил чрез меня — все документы, шедшие через наше посольство. Жизнь моя обрела смысл. Он заключен в том, чтоб насолить стране слизняков и предателей, пошедшей на сговор с палачами невинных.
Господин Тибо, вы говорили мне, что за мои преступления я буду гильотинирована?
Велика беда, когда за меньший проступок вы уже казнили мою бабку Марию Антуанетту и моих теток, — невинных девочек! Вам не привыкать рубить головы слабым женщинам!
Но я готова принять этот крест, ибо… Я успела хоть немного отомстить и за моего мужа… моего первого мужа и за моих теток и бабку. А теперь, палач, делай свое поганое дело!
Мэтр Тибо долго молчал, а потом произнес:
— Понятно. Что произошло в ночь смерти Вашего брата?
— Когда я собиралась с моим любовником в Оперу, ко мне пришли мои муж и брат. Гонец, который привез секретные планы к войне с Россией, доставил и секретный пакет. Жандармерия долго искала шпиона, поставлявшего из Парижа самую ценную информацию. Мы были в союзе с Россией и потому они часто предупреждали нас о планах французов. Однажды один из русских проговорился и назвал имя, или — вернее кличку агента… Русские звали его — "Тиберий"…
Княгиня опять долго пила воду и стало видно, что душевные силы оставляют ее, — настолько у нее тряслись руки. Допив, а затем утерев рот тыльной стороною ладони, несчастная продолжала:
— Франция просила у нас выведать у бывших выпускников Колледжа — кого звали в детстве "Тиберием". И — почему?
Я навсегда запомнила имя — Николай Тургенев. Именно он сообщил, что "Тиберий" — прозвище Александра фон Бенкендорфа.
При сих словах общество пришло в волнение, — корсиканцы не любят австрийцев, числя тех записными предателями, якобинцам же пришлась по сердцу некая связь моей клички с их главной ненавистью.
Мэтр Тибо еще раз призвал всех ко вниманию, но на сей раз он ограничился одним жестом. А потом наклонился к допрашиваемой:
— Осталось немного. Что они просили у Вас?
— Они сказали, что я была с врагом и могу искупить сию вину лишь, если… Поймаю им русского.
Они сказали, что ночью они хотят взять Сашу с поличным. Они приказали мне позвонить в потайной колокольчик в тот миг, как гость выйдет из моего будуара…
— Что сделали Вы?
— Я… Я решилась изменить Родине, ибо она не исполнила своих обязательств. Кровь бабки и теток не отмщена. Я решилась спасти русского.
Но когда я прямо спросила, — разведчик ли он, — Саша так обнял меня и так посмотрел мне в глаза, что… мне стало совестно. Он поклялся, что любит меня…
— И Вы поверили? Ведь Вы же признались, что всегда..?
