Он у меня командовал ротой драгунской лейб-гвардии, — когда все было кончено и все бежали, как крысы с тонущего корабля, он вызвался прикрывать отход августейшей семьи и…
Я три года носила траур. Я твердо решила принять постриг, но моя семья воспротивилась. Все кругом говорили, что я должна родить, дабы наш род имел продолжение, да и… никто не хотел, чтоб мои земли отошли церкви. Я не выбирала нынешнего супруга. Мне показали его, спросили согласия, а я махнула рукой — делайте, что хотите.
Княгиня долго держала у лица крошечный носовой платок, потом пила воду из стакана, поданного Тибо, и ее зубы тихонько стучали. Затем Тибо еле слышно спросил:
— Когда Вы впервые встретились с обвиняемым?
— Это было на третий день нашей жизни в Париже. Как жена очередного посла я должна была исполнить роль хозяйки празднества по случаю нашего назначения. Я ничего не знала об этом и только стояла посреди залы и знакомилась, а жены секретарей посольства на ухо объясняли мне, что делать и рассказывали о посетителях.
У меня сразу возникло чувство, что все чего-то, или — кого-то ждут. Я даже спросила об этом и мне отвечали, — "Веселья не будет, пока не придет Бенкендорф.
Я изумилась, я никогда не слыхала этого имени и… Тут наперсницы наперебой рассказали об обвиняемом. И то, как он командовал арьергардом после Аустерлица, и то, как он похищал любовницу самого Бонапарта, и все, все, все…
Тут по залу пошел шумок: "Прибыли, прибыли!" Вверх по лестнице поднимался необычайно высокий человек со шрамом. Шрам нисколько не портил его. Мне казалось, что он улыбается, но мне объяснили, что это — шрам. Он разрезал губу саблей, когда полз по тонкому льду Одера на русскую сторону.
Меня неприятно поразило то, что он был простоволос, хотя уже стал терять волосы. Прибыть в приличный дом без подобающего парика, оскорбление. Матушка моя сжевала губы в кровь и сломала свой черепаховый веер, когда Бонапарт шел под венец с нашей принцессой — простоволосым.
Под руку этот мужлан вел обольстительную женщину и мои наушницы зашипели: "Шлюха! Шлюха! Замужняя тварь, а ходит с любовником! Как ей не стыдно!
Я спросила: "Кто это?" — и мне отвечали: "Элен Нессельрод. Она спит с Бенкендофом, делая карьеру своему мужу. Продажная тварь! Жидовка!"
Я была очень задета тем, что в дом мой приходят этакие существа и не выдержала:
"Как смеет такой кавалер путаться с этими тварями?! Это противно Чести!" — а мне отвечали:
"Он — может. Он живет с родной сестрой, которая от него на сносях. Для сих безбожных фон Шеллингов нету Святого!"
А тем временем сей человек подходил все ближе и ближе и все тянули руки к нему. А он здоровался со всеми, шутил, говорил комплименты и вокруг него образовалось что-то вроде живой, светлой и упругой волны, от коей во все стороны расходились какие-то особые флюиды — добра и радости…
У меня потемнело в глазах, — почему погиб Франц?! Разве я не любила его, не была предана душою и телом?! Почему выжил сей человек, преступающий все законы — людские и Божеские, — живущий сразу с родною сестрой и мерзкой жидовкой?
Тут он подошел, и меня толкнули, чтоб я его встретила. Я впервые посмотрела ему в лицо, и по мне пробежали мурашки. Глаза сего убийцы были ясны и холодны, как…
Как поцелуй Смерти. И я вдруг подумала, что сей человек умеет и любит дарить Смерть. А я не хотела и не могла жить без Франца…
Тогда я торопливо сняла с руки перчатку, чтобы своим естеством прикоснуться к сей Вечности и… Он впился в мою руку страстным, обжигающим поцелуем. Меня всю затрясло, как в лихорадке, — я закрыла глаза и мой Франц живой и здоровый стоял рядом и целовал мою руку. Слезы выступили у меня на глазах, я еле слышно сказала:
"Сие — не прилично…" — а он отвечал:
"Сударыня, я сын Велса — Бога Любви и Смерти. Изъявите волю, и я подарю вам такую Любовь, что вы забудете о печалях. Откройте мне Сердце и я дозволю тем, кого нет, вернуться и сказать Вам "прости". До тех пор, пока мы их не оплакали, они рядом и грех большой не отпускать их под руку мою. Церковь не одобряет покровительство призракам".
Слова его были темны, но колоколом грянули в моей голове. Внутри меня всю сковало и я прошептала:
"Бог ли, Ад ли послал мне Вас, страшный Вы человек, — я рада. Останьтесь и поговорим тет-а-тет о Любви и о Смерти".
Тут мой муж шагнул вперед и сказал:
"Здравствуйте, полковник".
Бенкендорф, не выпуская моей руки из своего жаркого рукопожатия, улыбнулся в ответ:
"Ба, давно не виделись! Мы же сто лет знакомы!"
Муж удивился:
"Не могу вспомнить…"
"Мы ж вместе драпали из-под Аустерлица! Неужто забыли?"
Губы моего слизняка превратились в белые полосы:
"Вы меня с кем-то путаете. Я был тогда в Праге", — (меня так и подмывало добавить: "Я поднял лапки за десять дней до того, как ты переполз Одер. Я сдал город без единого выстрела").
Конечно, ничего такого мой муж не сказал, а русский офицер заразительно рассмеялся и, хлопнув его по плечу, воскликнул:
