Через много лет я осмелился спросить у кузена, — как он смог отказать? Я не числил за ним такой доблести. А тут, — назвать буржуя — "буржуем" и осмелиться не подать руки наглецу! При том, что отношение сил — явно неравно… Ныне сие почитается монархистами, как образец поведения в миг смертельной угрозы, — да, Государи бывают слабы, но это не повод к родству с наглеющим Хамом!
Разговор наш был в Таганроге — в ноябре 1825 года. Мы о многом поговорили в те дни…
Темная ночь, чуть похрустывает свеча на столе, за окном моросит долгий дождь и в комнате — влажно и сыро.
Кузен кутается в пуховый платок, его прозрачно-бледные руки белым пятном лежат на дощатом столе… Он может встать и выйти из комнаты. Я не смог бы его задержать: в темноте я не вижу своей вытянутой руки, да и… Не стану я его останавливать.
Я не верю в насилие. Просто… Просто — кончено все…
Мы в Таганроге. За нашей спиною измученная страна, Страна усталая долгим, бездарным правлением… Не сегодня — завтра возможен мятеж. Поднимутся не просто мятежники, — поднимется Гвардия… Сможет ли сей человек остановить сей кошмар. Я не думаю.
Я рассказываю ему о том, как это было во Франции. Слабый король, страна доведенная до цугундера масонами с гешефтмахерами… Потом — взрыв. Террор. Гильотины на улицах.
Я вижу лишь один выход. Перемена правительства. Новый Стяг, новый Герб, новый Гимн. Сие покажется Мистикой, — но все эти "глупости" — и есть Судьба.
Запретить масонство и вольнодумство. Закрыть все "якобинские" кафедры в Университетах — профессоров со студентишками сразу в Сибирь, иль на общественно-полезный труд. Это ничего что — насилие! Немного пота с этих бездельников — капля в сравнении с реками крови, да — с гильотин!
Замена всех учебных программ. Отныне всю философию с диалектикой "давать" лишь с ведома Церкви! За малейшее непочтение к догматам Веры "волчий билет"! На всю жизнь…
Обвинить былое правительство в масонстве и всех грехах… Ввести безжалостную цензуру, укрепить церковь, "сыскное" и прочее… Раздавить якобинскую гадину, пока она не окрепла!
Может ли пойти на все это — сидящий передо мной человек?
Нет.
Поэтому он должен уйти.
Он и сам сие осознал…
Но введу вас в курс дела. К разговору сему мы шли долго… Началось все в феврале 1825 года.
Когда Кристофер Бенкендорф стал совсем плох, он позвал меня с Nicola и спросил:
— Я — старый солдат… Скажите мне — не тая… Я мешаю избранию Nicola на престол?
Кузен сразу вспыхнул:
— Папа, как ты мог думать о сих вещах? Я никогда на посмею подняться на трон через твой труп!
Старый, опытный жеребец ухмыльнулся, но потрепал своего жеребенка по гриве и обратился ко мне:
— Хорошего я сына произвел… Уважил меня. Нет — уважил! Но, — ближе к делу. Теперь скажи ты — племянник, стоит ли мне посоветовать Господу, не пора ль ему призывать к себе — Старого Жеребца?! Только — честно!
Я усмехнулся, поклонился родному дяде и коротко отвечал:
— Я верю в Мистику. На все — Воля Божия. Когда он призовет Вас, тогда и поговорим о смене царствований…
Ну, а если — серьезно… Я желаю Вам всяческих благ и еще, — как минимум — года жизни. Стоит Вам умереть и все наши немцы открыто поднимут мятеж против русских, ибо, после гибели моего отца, Вы — глава "Ливонского клана.
Мы принуждены будем выступить, но я еще не уверен в русских товарищах. Казна пуста и мы платим жалованье половине русских солдат из кармана нашего Дома… Год назад русские еще стеснялись брать деньги. Сегодня — они ждут их, как обычного жалованья… Завтра они сами дойдут до того, что с Николаем дела сразу наладятся. Но сегодня…
Ежели Вы желаете добра сыну с племянником, постарайтесь прожить еще год. А там — на все Воля Божия.
Старик улыбнулся в ответ, а потом знаком просил меня выйти. В последние дни он все больше любил сидеть с Nicola. Просто сидеть и молчать, — чисто ливонское развлечение…
Умер он — месяцев через семь. Никто и не верил уже, что он способен так долго жить. Когда доктора спрашивали у него (а у старика был цирроз!), дядя мой хрипел сквозь прокушенный рот:
— Я обещал моим мальчикам! Да лечите ж меня, черт бы вас побери! Годик бы мне еще — годик! Морфию дайте мне, морфию!
Он умер в сентябре 1825 года… В возрасте 76 лет. Когда из его комнаты вышел врач, я слышал, как граф Уваров сказал:
— Господи, он отмучился и за детей, и — внуков своих! Ежели теперь Господь не даст Nicola царствовать, я уж — не знаю… Я решу — Бога нет!
Так сказал граф Уваров. Сережа Уваров — герой Войны и Бородинского дела. Будущий министр просвещения…
После смерти дядюшки моего должно было пройти сорок дней — после чего Nicola смел начать Борьбу за Престол. Но уже в день его похорон пришло сообщение: Государь Император бежал из Санкт-Петербурга. На Кавказ — к графу Ермолову. Под защиту казацких сабель. (А вражда моих егерей и казаков ни для кого не была страшной тайной.)
Да вот, — просчитался царственный кузен. Ермолов не хуже нас понимал весь расклад и писал нам, что ежели не мой брат примет Царство, — сам Ермолов готов стать Диктатором. (Граф прошел всю Войну и не хуже нас чуял как у нас к сему катится.)
