Меня за "Велиж" произвели в генералы, Волконского же в полковники, а потом — потихоньку предложили перейти на иной, — менее значительный пост. (Самое любопытное, что когда Волконский узнал, что именно "было в Велиже" он, как черт от ладана, открещивался от любого упоминанья себя в сей операции!)
Многие пеняли потом, что если б я так не обошелся с Волконским, — может он никогда бы не стал бунтарем. Я же…
Я в жизни не думал сомневаться ни в личной честности, ни безусловной смелости князя Волконского, но…
Я просто знаю, что князь начал атаку под Велижем за три часа до срока не по скудоумию, но — чтоб первым войти в город. Часы в те годы были дрянны и скверны, так что многим офицерам такие фокусы могли сойти с рук. Зато вообразите себе, — он стал бы "единоличным" и "единственным" победителем сражения в начале Войны. Сие — много стоит. А брань, в отличие от лычек и эполет… "На вороту", она, к сожаленью, "не виснет.
Знаете почему Волконский стал участником мятежа? То же самое, что при Велиже. Не будь Революции, — он так и остался бы заштатным полковником. Проиграй они (как сие вышло), для сего честолюбца — он ничегошеньки не "потерял". А уж приди к Власти он сам и его "сотоварищи" — "выигрыш" был бы и больше того, что его ждал при Велиже…
Да только "промахнулся" он с Велижем…
Иной раз кто-то из "шустрых" чуть "толкнет Судьбу под руку", — вдруг она "метнет" ему лучше? Да вот — шулеров испокон веков принято бить подсвечниками! Такова Божья Воля.
И раз уж такова Воля Его, неужто он не заметит этакого — вроде бы "невиннейшего" толчка?!
История сия нашла продолжение самое неожиданное. Приходит на днях в мой кабинет Варенька и говорит:
— Батюшка, благословите нас. Вот мой избранник.
Я же писал записку для Государя о положении дел в стране к очередному заседанию Тайного Совета, думал о своем и не сразу понял — о чем идет речь. А когда осознал услышанное, так растерялся, что выронил бумажки. Я поскорее нацепил очки, чтоб лучше рассмотреть вероятного зятя и — что я вижу?! Волконский-младший своею персоной!
Нет, я знал, что Вареньке нравится бывать в его обществе. Выросли они у меня на глазах, — на одних балах плясали, играли в фанты и прочее…
Наш дом весьма дружен с этой семьей. Но сердцу-то не прикажешь. Не сошлось с папашей, а дочка-то — младшенькая.
Обнял паренька, расцеловал в обе щеки. Не за папашу его, за деда друга моего закадычного Колю Раевского. Расцеловал, смахнул с глаз слезинку, достал графинчик, рюмки, разлил:
— Варвара, ты пока помолчи, у нас с дружком твоим мужской разговор предстоит.
Дед твой, мил друг, был моим другом верным, другом истинным. Зато папашу твоего, прости Господи, я в Сибирь закатал. Вот и надобно знать, каково у тебя к ним отношение. Что про отца думаешь?
Юнец смутился, хоть по всему и готовился к сей беседе, но от жандарма сего не укрыть. Шибко растерялся, разволновался весь, а потом и говорит:
— Как к отцу отношусь…? Кто б он ни был, для меня он всегда — родной батюшка.
— Хорошо произнес. Верно. С выдохом. А как ты — к деду, коий тебя воспитал, выкормил, вырастил?
— Дедушка… Он мне заменил и батюшку, и матушку. Люблю я его — больше жизни.
— Опять — хорошо. На сей раз и — впрямь хорошо. Верю, — любишь ты дедушку своего.
А скажи мне, мил друг… Твой отец деда-то не послушал. Пошел против Воли его. Так дед твой не то что зятя, родную дочь — Проклял. Ты-то как думаешь, на чьей стороне была Истина?
Юноша совсем побледнел, задергался, хлопнул рюмку всю залпом, занюхал обшлагом по-армейски, подумал еще чуток, а потом посмотрел мне прямо в глаза и тихо так говорит:
— Так то ж, — вопрос Совести. У отца была своя Истина. У деда — своя. Бог им — Судья. Правда — она для всех для нас разная.
Глаза у парня были хорошие. Чистые и честные. Я за мою практику редко когда такие встречал. Все больше с мразью…
— А в чем твоя Правда, мил друг?
— Моя Правда в том, что я Люблю Вареньку… И нету мне дел до того, чья она дочь!" — сказать по совести, давненько я не смеялся — до слез.
А тут и Варенька мне кричит:
— И мне, батюшка, без него жизни нет. Вот и моя Правда!
Я, продолжая посмеиваться, вынул третью рюмку, наполнил ее и рюмку Волконского и говорю:
— Да, я вижу, тут уж и без меня — сладилось. Выпьем же, детки, за то, чтоб жить нам по — Правде… Так, как Верится, а не так, как ты мне тут плести было начал… И не говори мне, что перегорело в тебе — на отца и на мать. Кто б ни были, — они тебя Родили… Правда, не вырастили…
Ну, милуйтесь, а я пойду, мать обрадую.
Выхожу из кабинета и слышу, как зять мой будущий с изумлением спрашивает:
— Так он не держит зла на моего отца?
А доченька отвечает:
— Глупый ты. Раз поставил он третью рюмку, я для него теперь взрослая. Теперь твой батюшка — моя головная боль.
Когда при дворе узнали, что я выдаю мою младшенькую за сына самого отъявленного бунтовщика, скандал грянул тот еще. Нессельрод договорился до того, что я из ума выжил, или — спился вконец. А на очередном заседании Сената ходила бумажка, в коей собирали подписи, чтоб осудить меня за потворство Изменникам.
