Другая угроза была с южного фланга. Против Украины копил силы австрияк Шварценберг и в Особый отдел шли пачками донесения о готовности униатов восстать — стоит лишь австриякам нарушить границу. Дело дошло до того, что командующему Третьей армией — генералу Тормасову приказали держать в Западной Украине только лишь "летучие отряды" гусар, да казаков, — коим посоветовали с первой же минуты войны — "нестись во весь опор до Днепра ближе к нашим.
Теперь вообразите себе, что наши главные силы застряли в Литве, вырваться оттуда чрез "бутылочное горло" белорусских дорого практически невозможно, а Шварценберг, к примеру, взял Киев (впрочем, Киев-то велено было "не сдать ни при каких обстоятельствах") — пошел оттуда на Курск, Калугу и — все…
Мы все можем "Честно" пустить себе пулю в лоб, не вылазя из Дрисских траншей… Пожалуй, это и стало основаньем тому, что мы оставили "Дрисскую крепость"..
Я — солдат и привык надеяться на себя. План же, в коем все упирается в то — возьмет враг некий город за тысячу верст от меня, или — нет, вызывает у меня "мурашки по заднице.
Тогда возник второй план. Мы делаем вид, что "держим Дриссу", а на самом-то деле наша артиллерия и пехота сосредотачиваются — гораздо восточней: в районе Смоленска, иль — вообще под Москвой! В Литве ж разбиваются "ложные бивуаки", а самые лучшие и маневренные из частей лишь "демонстрируют неприятелю" наше присутствие там — на Дриссе.
Вторая армия якобы "не справляется" с возложенной на нее задачей и якобы "в беспорядке" начинает откатываться на восток — чуть дальше того самого места, откуда возможен "удар молотом в Дрисскую наковальню". Противник решит, что мы попросту не смогли выполнить прежний план и превосходящими силами попытается разгромить армию Багратиона!
Основные силы его "на плечах Второй армии" "вкатятся в Белоруссию", а там уже логика преследований и мелких стычек погонит его вперед — на Смоленск (Багратион обязан был контратаковать при первой возможности).
Первая армия в то же самое время тоже примется отступать, но так как в ней не будет "слабых" и "медленных" войск, она тоже успеет "уйти за Смоленск". А уж там…
Далее по мысли нашего Штаба начиналось самое интересное. По всем показателям мы обязаны были проигрывать эту войну. Положа руку на сердце у нас не было ни единого шанса! Но…
Идея принадлежала полковнику Коновницыну, — он первым (аж в 1810 году!) сообразил:
— Господа, почему мы все так уперлись в белорусские дороги и Дрисский рубеж? Да, не сможем мы снабжать нашу армию к западу от Белоруссии! Но как Бонапарт собирается снабжать свою армию — к востоку от Белоруссии?!
Ему отвечали:
— А кавалерия?! Белоруссия непроходима для наших телег, но Бертье думает ввозить все вьючным способом. Якобинцы реквизируют по Европе в три раза более лошадей, чем у нас под седлом! Да, растянется пусть снабжения, но у Бонапарта столько вьючного транспорта…
Тогда Коновницын сказал:
— Так и деритесь не с Бонапартом, но — его лошадьми! Жгите сено, топчите овес, — все на борьбу с кавалерией. У нас есть новые пушки, — пусть сии пушки остановят пехоту — заставьте французскую кавалерию пробиваться к ним через наши каре. Разменивайте нашу пехоту и артиллерию на их кавалерию!
Трудно вспоминать о начале войны. Обе австрийские, прусская, испанская, итальянская кампании развивались по одному и тому же сценарию. На окраинные провинции с "не-титульной нацией" проникали якобинские агитаторы и мутили простой люд. (А межнациональная, да межконфессиональная рознь — любимая мозоль для любой крупной страны!) В день вторжения "инородцы" "взрывались"…
Прежние враги Бонапарта пытались подавить мятежи силой, приняв решительный бой в самой гуще Восстания. Так они "увязали" в мятежной провинции, теряли кров, довольствие и фураж и лишь после того принуждались более быстрым и "сытым" противником к решительному сражению.
Но, как я уже объяснил, у нас был совсем иной план на Войну и вспыхнувшие мятежи, да кажущаяся "беспорядочность" наших действий привели лишь к тому, что противник уверился в своей безнаказанности. Армии его понеслись. Сквозь "бутылочное горло" белорусских дорог…
Отступленье имело один неприятный момент. "Ворчали старики, — что ж мы на Зимние квартиры? Не смеют что ли командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки?!" Так записал с моих слов мой племяш и так оно было…
Простым рядовым тяжело объяснять, — почему мы так безвольно и стремительно отступаем. Это потом уже, — в 1813 году, когда мы почти на весь год "застряли" в ненавистной нам Польше, "старики" принялись говорить: "Командиры свое дело знают! Правильно, что в прошлом году мы так быстро ушли из сих мест. Голод был бы — страшней нынешнего…
В русской истории о сем не принято говорить, но наша "победоносная" армия весной и начале лета 1813 года потеряла "с голоду" людей больше, чем за всю кампанию 1812 года — с начала войны и до Бородина! Немудрено, что перед "входом в Европу" все командующие — от Кутузова до Барклая с Дохтуровым чуть ли не молили союзников:
