Неграмотные люди, видя сии ужасы, не могли объяснить сего, иначе чем "Пришествием Антихриста". А как еще понимать, — ежели постояли пришельцы в чьем-то дворе, а у хозяйки через неделю "чирьи пошли", а у хозяина — нос отвалился?! Божья Кара!
Нередко бои с вражьими фуражирами начинались с того, что мужики добровольно отдавали тем нажитое, но при этом не подпускали к себе. Те, не видав до того столь удивительного приема, требовали, чтоб кто-то из местных первым попробовал подношений и давали местному старосте кусок от брошенного наземь хлеба-соли. В ответ следовал плевок вместе с отчаянным размахиванием крестом, да кадилом, а дальше…
Оставались либо фуражиры, иль — мужики. А провиант сжигался, как теми, так и другими. Одни думали, что все отравлено. Другие, — что все к чему те прикасались — проклято.
Когда-нибудь задумайтесь над тем, что "мужицкие" отряды (за вычетом чудом спасшихся офицеров противника) никогда не брали врага в плен, никогда не "поднимали с поля трофеев", а убитых врагов не хоронили по-христианскому обычаю, но только — сразу сжигали…
Когда я уяснил для себя это все, само собой написалось прошение Государю, Синоду и Штабу. Я писал так:
"Враг запятнал себя воровством, грабежом и насилием. Посему армия его — Сила Зла.
Враг жжет иконы и рушит Церкви. Посему армия его — от Врага Рода Нашего!
Враг насилует мальчиков ради кощунств и обрядов. Посему сие — Сила Содома.
Враг носит в жилах Срамную Болезнь — самую страшную и губительную для всех христиан. Посему сие — Сила Блуда и Мора.
Наш Святой долг призвать все доброе и хорошее, что есть в каждом из нас.
Каждого из наших солдат, или офицеров, запятнавших себя воровством, мародерством, иль бессудным насилием — надобно предавать смерти. Против воровской армии нельзя быть Без Чести.
Все в армии должно совершаться с Божьего соизволения, торжественного молебна и благословения батюшки. Посему прошу передать в войска столько священников, сколь это возможно и приказать командирам в вопросах морали и нравственности ни в чем им не противиться. Пусть и в ущерб воинским интересам.
Запретить всякое мужеложство в армии. Уличенных казнить под барабанный бой. Без упокоения после этого.
Требовать от солдат сходиться с женщинами лишь по взаимному согласию с дозволения присланного священника. Лишь по Любви, иль ради утешения вдов и сирот. Брать слово с солдата, что после Победы он найдет доверившуюся ему и честно пойдет с ней под венец. Ради того, — отпустить всех таковых из армии после Победы".
Я не слишком хорошего мнения об Александре, но верю многим свидетельствам, что он рыдал, читая это письмо. И я знаю, что выплакавшись, он сразу поставил под сим свою подпись.
Когда мои предложения читали в Синоде — главы православия встали, как один, и вознесли Славу Господу, что хоть кто-то из Штаба наконец-то внял всем надеждам и чаяниям Русской Церкви. В тот же день было послано по всем губерниям и уездам и не нашлось ни одного из сельских батюшек, кто отказался б надеть армейскую форму!
Тяжелей всего мое послание встретили в Ставке. Наследник Константин тут же стал брызгать слюной и кричать, что все это — направлено против него! И так далее…
Многие шушукались, — в нашей армии нет офицера, коий не причастился бы к прелестям своего денщика, или "клюквы". Да и потом, — все армейские состояния составлены из трофеев, так что все лихорадочно обсуждали, — имеет ли сей Указ обратную силу.
А потом сам Барклай поднялся и веско сказал:
— Раз уж мы воюем за Святую Русь, причастимся-ка и мы к святости. Я подпишу сие с оговоркой, что Указ действует лишь на время войны на Святой Руси", — и все выдохнули с облегчением.
