Я из какого-то внутреннего отвращения приказал накрыть тела грязной холстиной, так что когда мимо места стали прогонять армию, солдаты видели лишь босые ноги, да плечо полковничьего мундира с золоченой эполетой, выглядывающей из-под кровавого полотна. И еще — аккуратно сложенные ремни и четыре пары прекрасных офицерских сапог из телячьей кожи.
Это при том, что даже в лейб-гвардии сапоги нижним меняли раз в три года, а в прочих — вообще, как придется. И, разумеется, солдатские сапоги были не из телят, но свиней, выращиваемых на фермах моей семьи, а это большая разница.
И вот когда каждую из частей останавливали и оглашали Указ, люди, как зачарованные смотрели не на тела казненных, не на их голые пятки, но — сии сверкающие на утреннем солнышке сапоги, страшно бледнели, и начинали мелко креститься…
Холодное утро, солнце только встает и от этого — холодней. Роса кругом, у многих сапоги, а то и башмаки с обмотками — каши просят, а тут в рядок четыре пары пустых, новеньких, начищенных офицерских сапог из телячьей кожи и — уже ничьи!
Все забылось, — и текст Указа, и гора документов французов, убитых нами при Велиже, и сами тела расстрелянных, а вот сапоги у всех, кто их видел остались. Мне потом даже офицеры признавались, что еще долго, — до самой Победы им всем по ночам являлись те сапоги. Только уж не чьи-то, а свои собственные…
Много лет прошло с того дня, но эти сапоги не выходят у меня из памяти. Наверно, нужно было не так, но в те дни я ходил сам не свой. В Риге убило моего отца.
Отец мой не снискал армейского счастья, но прослыл истинным бургомистром. Он хорошо подготовил Ригу к Войне, да и потом не уходил с бастионов… Во время одной из инспекций вражье ядро рвануло в десяти шагах от него…
Про него шутили, что он настолько большой, что нужно ядро, чтоб убить его, или хотя бы сбить с ног. И он сам поверил в сие…
Никто не обратил внимания на тот случайный разрыв, да и отец, по словам очевидцев, как будто отмахнулся от мухи и пошел себе дальше. А потом присел на валун и… Осколочек был совсем крохой, — чиркнул по горлу и — все…
В ночь перед Бородиным я подал бумагу Барклаю. Уяснив мою просьбу, фельдмаршал впал в расстройство, ибо — с одной стороны, он желал исполнить наказ "поберечь первенца", а с другой — не видел причин, по коим смел отказать.
В конце он сдался и задал вопрос, — почему я так жажду "стоять перед батареей Раевского"?
Я отвечал:
— Я начинал дела с хлорным порохом и знаю все достоинства и недостатки пушек нового образца. Никто лучше меня не расставит людей так, чтоб — и они не мешали стрельбе, и пушки стояли бы в безопасности.
Граф Барклай выслушал сии доводы, а потом, отмахнувшись от них, как от мух, произнес:
— Сие вы доложите штатским, да прочим барышням. Я хочу знать, — почему вы норовите сунуть башку под все вражьи пули, да ядра, что будут свистать в тех краях? Совесть замучила?!
Я подтянулся и отрапортовал:
— Через многие годы все спросят одно: где ТЫ был в день Бородина? Что ТЫ делал в тот день?
Я требую прав отвечать: "В егерях. Перед Раевским", — но не: "Вешал трусов в тылу". Почувствуйте разницу.
Михаил Богданович расхохотался, погрозил пальцем и, вставая из-за стола, как отрезал:
— Ребячиться изволите, Ваше Превосходительство?! Нет, и еще раз нет. Я обещал Вашей матушке.
Что-то лопнуло внутри меня, обдало огнем и какими-то искрами… А потом из меня непрошено вырвалось:
— Ваше Сиятельство… У меня отца… в Риге убило… Его схоронили уже, а я и — не знал. Не оплакал… Мне теперь надобно в рукопашной с ними сойтись, или — я жить не смогу.
Его, как солдата, — на бастионе убило, а я — как вор — по лесам, да оврагам…
В рукопашную мне бы теперь… В рукопашную…
Военный министр долго молчал, потом все чиркал кремнем, и никак не мог раскурить свою трубку…, а затем сухо прокашлял:
— Займи тот рубеж… И Бог тебе в помощь.
Посреди позиции тек Стонец, коий справа от нас впадал в Колочу, прямо по фронту еще какой-то ручей, а слева — псковский полк егерей князя Васильчикова.
(Через шесть лет он станет командиром Лейб-Гвардии Семеновского полка, а я — его заместителем. На деле же — в лагерях Семеновского полка тренировались мои "зондеркоманды", составленные из мадьяр и хорват. К самому же Семеновскому полку я имел весьма "странное" отношение.)
Прямо передо мной (я стал "дополнительной" линией обороны) на том берегу ручья без названия стоял новгородский полк егерей под командой Колесникова. (На Руси испокон ведется обычай — рядом стоят "земляки". Оттого — рижане просто не могли не встать меж псковичей с новгородцами.)
Передний край Колесникова кончался в топком овражке, в коем могла увязнуть атака противника. А дальше виднелась деревня Алексинки, занятая уж отрядами якобинцев, а за ней — черный лес, из коего ползла змея армии "двунадесяти языков.
